Ты ведь, поди, и сам не знаешь, откуда есть пошёл человек на нашей земле. Может, и правда, по божественному промыслу.
Добавить в моё избранное
30 мин, 30 сек 598
Мне все уважение оказывают, по отчеству величают, а ты выискался тут. Тьфу, пропасть!
— Ладно, хорош лаяться. Не собаки, чай. Возьмёшься для меня работу сделать?
— Недосуг мне. Другой работы навалом. Тебе, знать, ковать надобно коней-то. А у меня и без тебя голова болит, как бы со всем ко времени управиться.
— Да я тебе богато заплачу.
— На что мне твои деньги? Подавился бы ты ими.
— Не лайся, Трофимка. А то хуже будет, ежели просьбу мою не исполнишь.
— Ой, ой, напугал как! Самого соплёй перебить можно, а туда же — пугает. Ну что ты со мной сделаешь?!
— А вот гляди!
Тут возница прямо на глазах расти начал — уж выше крыши вытянулся. Взял он ёлочку за маковку, дёрнул легонько и так её зашвырнул, что и не видать было, куда упала. Трофимка со страху закрестился — понял, кто к нему в заказчики пожаловал.
— Ну, будешь ли ковать?
— Да куда от тебя, окаянный, денешься. Буду.
Мужик сразу простого росту стал. Наладился Трофимка с молоточком, гвоздями, подковки достал. У коренника ногу заднюю загинает да как заорёт вдруг!
— Не буду ковать, хоть режь меня! Там же нога человечья!
— Не твоя заботушка! Куй, тебе говорят! А не станешь — дак гляди, самого тебя, как ёлку, закину!
— Ладно, твоя взяла.
— Куй, куй, я уж и кошель приготовил.
Стучит Трофимка молоточком, а у самого из глаз аж слёзы катятся. Виданное ли дело — в человечью ногу гвозди вбивать! И коренник стоит, дёргает его во все стороны, плачет горючими слёзами — они у него аж с горошину сыплются.
Взялся кузнец за передние ноги. Ещё пуще зарыдал.
— Как же мне в руку-то человечью гвозди вгонять? За что ж мне такая мука?!
— Куй, куй давай! Твоё дело робить, а не глядеть, что под гвоздём. Присмотрелся я получше, в молодости-то глаз зоркий был. Господи, ужас какой! Рука-то крестьянская, узловатая, ладонь широкая. Это ж мука какая! Господь через то же прошёл. И ступни, и ладони ему гвоздями на кресте дырявили, а он терпел.
Закончил Трофимка работу. Возница в повозку взлетел, гикнул, свистнул, тройку без жалости нахлёстывает — вот кони и полетели, как проклятые. Вмиг не стало видать, только дорога загудела по-страшному. А Трофимка глянул — у ног его кошель тяжёлый лежит. Поднял он его, сказал только: «Господи, прости!» — взвыл дурным голосом и в канаву кошель забросил. А в канаве пыхнуло огнём. Чёртовы-то деньги, видать, не простые оказались.
Потом уж мне Гриша разъяснил, что там такое случилось. Возница, понятно, сатана и был. Он ведь на Пасху обязательно человека в петлю должен подтолкнуть — иначе ему нельзя. Вот он и присматривает, выискивает где у кого слабинка есть. А тут семейство целое попалось. Они, вишь, небогато жили, а ещё год неурожайный. Вот, как совсем невмочь стало, окаянный им нашёптывал. Хозяин-то печь рано закрыл — они всем семейством и угорели. А сатане этого и надо — души грешные улавливать. Он их в коней оборотил и катался, пока луна стояла.
Тогда-то я не понял, что это такое случилось, потом уж только. А ведь знак это мне был, чтобы не ходил в Кривой лог, чтобы не думал про цвет папора. А мне уж больно хотелось сапоги заиметь, вот дальше и пошёл. Дошёл до места, на пеньке пристроился. Сижу, жду, что дальше будет. А из лесу выходит мужик здоровущий. Как он появился, деревья сразу к земле загинаться стали. У меня аж мороз по коже пошёл, как в бане, когда с улицы в жар попадёшь. На мужика и глянуть боюсь.
— Зачем пожаловал, парень?
— Да не знаю, дяденька. Велено было явиться. Разговор, видать, какой-то до меня есть.
— А кто велел-то?
— Да голос был мне, видение. Старуха маленькая в сарафане да в платочке блазнила.
— Это уж сестрёнка наша. Голос-то про клады спрашивал?
— Про клады, про клады, дяденька. Я уж думал курочку с телёнком монетами рассыпать, а голос отговаривал.
— Что ж ты такой-сякой на чужой каравай рот разеваешь?! Ты эти клады зарывал? Ты заклятие на них ложил?
— Да где мне, у нас деньжищ таких никогда и не бывало.
— А что ж тогда покушаешься?
— Сапоги охота завести, чтоб со скрипом были, а денег недостаток.
— Будут тебе сапоги. Приходи на эту поляну в ночь на Ивана. Мы тебе тогда и цветочек укажем. Твоё дело сорвать и до дому унести. Понял ли?
— Да понял, понял, как не понять!
Сказал так, а мужика уже и нет нигде. До дому я бегом бежал, на крыльцо влетел так, что сбрякали ступеньки. Матушка поворчала малость, что топочу, как жеребец нехолощеный. А у меня на душе и радостно, и муторно — всё разом. Боюсь, как дальше всё сложится, и радуюсь, что деньжата на сапоги заведутся. Тут же меня и другие мысли одолели. Сижу, думаю, что бы ещё с цветом папора получить. Сапог-то одних мало показалось. Это бес к такому и подталкивал,управлял желаниями.
— Ладно, хорош лаяться. Не собаки, чай. Возьмёшься для меня работу сделать?
— Недосуг мне. Другой работы навалом. Тебе, знать, ковать надобно коней-то. А у меня и без тебя голова болит, как бы со всем ко времени управиться.
— Да я тебе богато заплачу.
— На что мне твои деньги? Подавился бы ты ими.
— Не лайся, Трофимка. А то хуже будет, ежели просьбу мою не исполнишь.
— Ой, ой, напугал как! Самого соплёй перебить можно, а туда же — пугает. Ну что ты со мной сделаешь?!
— А вот гляди!
Тут возница прямо на глазах расти начал — уж выше крыши вытянулся. Взял он ёлочку за маковку, дёрнул легонько и так её зашвырнул, что и не видать было, куда упала. Трофимка со страху закрестился — понял, кто к нему в заказчики пожаловал.
— Ну, будешь ли ковать?
— Да куда от тебя, окаянный, денешься. Буду.
Мужик сразу простого росту стал. Наладился Трофимка с молоточком, гвоздями, подковки достал. У коренника ногу заднюю загинает да как заорёт вдруг!
— Не буду ковать, хоть режь меня! Там же нога человечья!
— Не твоя заботушка! Куй, тебе говорят! А не станешь — дак гляди, самого тебя, как ёлку, закину!
— Ладно, твоя взяла.
— Куй, куй, я уж и кошель приготовил.
Стучит Трофимка молоточком, а у самого из глаз аж слёзы катятся. Виданное ли дело — в человечью ногу гвозди вбивать! И коренник стоит, дёргает его во все стороны, плачет горючими слёзами — они у него аж с горошину сыплются.
Взялся кузнец за передние ноги. Ещё пуще зарыдал.
— Как же мне в руку-то человечью гвозди вгонять? За что ж мне такая мука?!
— Куй, куй давай! Твоё дело робить, а не глядеть, что под гвоздём. Присмотрелся я получше, в молодости-то глаз зоркий был. Господи, ужас какой! Рука-то крестьянская, узловатая, ладонь широкая. Это ж мука какая! Господь через то же прошёл. И ступни, и ладони ему гвоздями на кресте дырявили, а он терпел.
Закончил Трофимка работу. Возница в повозку взлетел, гикнул, свистнул, тройку без жалости нахлёстывает — вот кони и полетели, как проклятые. Вмиг не стало видать, только дорога загудела по-страшному. А Трофимка глянул — у ног его кошель тяжёлый лежит. Поднял он его, сказал только: «Господи, прости!» — взвыл дурным голосом и в канаву кошель забросил. А в канаве пыхнуло огнём. Чёртовы-то деньги, видать, не простые оказались.
Потом уж мне Гриша разъяснил, что там такое случилось. Возница, понятно, сатана и был. Он ведь на Пасху обязательно человека в петлю должен подтолкнуть — иначе ему нельзя. Вот он и присматривает, выискивает где у кого слабинка есть. А тут семейство целое попалось. Они, вишь, небогато жили, а ещё год неурожайный. Вот, как совсем невмочь стало, окаянный им нашёптывал. Хозяин-то печь рано закрыл — они всем семейством и угорели. А сатане этого и надо — души грешные улавливать. Он их в коней оборотил и катался, пока луна стояла.
Тогда-то я не понял, что это такое случилось, потом уж только. А ведь знак это мне был, чтобы не ходил в Кривой лог, чтобы не думал про цвет папора. А мне уж больно хотелось сапоги заиметь, вот дальше и пошёл. Дошёл до места, на пеньке пристроился. Сижу, жду, что дальше будет. А из лесу выходит мужик здоровущий. Как он появился, деревья сразу к земле загинаться стали. У меня аж мороз по коже пошёл, как в бане, когда с улицы в жар попадёшь. На мужика и глянуть боюсь.
— Зачем пожаловал, парень?
— Да не знаю, дяденька. Велено было явиться. Разговор, видать, какой-то до меня есть.
— А кто велел-то?
— Да голос был мне, видение. Старуха маленькая в сарафане да в платочке блазнила.
— Это уж сестрёнка наша. Голос-то про клады спрашивал?
— Про клады, про клады, дяденька. Я уж думал курочку с телёнком монетами рассыпать, а голос отговаривал.
— Что ж ты такой-сякой на чужой каравай рот разеваешь?! Ты эти клады зарывал? Ты заклятие на них ложил?
— Да где мне, у нас деньжищ таких никогда и не бывало.
— А что ж тогда покушаешься?
— Сапоги охота завести, чтоб со скрипом были, а денег недостаток.
— Будут тебе сапоги. Приходи на эту поляну в ночь на Ивана. Мы тебе тогда и цветочек укажем. Твоё дело сорвать и до дому унести. Понял ли?
— Да понял, понял, как не понять!
Сказал так, а мужика уже и нет нигде. До дому я бегом бежал, на крыльцо влетел так, что сбрякали ступеньки. Матушка поворчала малость, что топочу, как жеребец нехолощеный. А у меня на душе и радостно, и муторно — всё разом. Боюсь, как дальше всё сложится, и радуюсь, что деньжата на сапоги заведутся. Тут же меня и другие мысли одолели. Сижу, думаю, что бы ещё с цветом папора получить. Сапог-то одних мало показалось. Это бес к такому и подталкивал,управлял желаниями.
Страница 4 из 8
