Их было двое — одна повыше, другая пониже, одна смуглая, другая скорее бледная, и обе скуластые, с чёрными раскосыми глазами, как и подобает уроженцам Кемавра. Одеждой им служили длинные чёрные халаты, а припасов с собой почти не было — только увесистая сумка, которую высокая несла на спине. Много дней шли они через бескрайнюю травяную равнину, пожелтевшую и сникшую под тяжёлым дыханием осени, сторонясь наезженных дорог и тенистых перелесков, ночевали в оврагах и едва ли обменялись парой слов…
Добавить в моё избранное
36 мин, 15 сек 18417
Мы с тобой вместе друг другу поможем.
Ночью мне явились Собаки. Они бежали по какой-то северной равнине — ни куста, ни деревца, только чёрная косматая трава, забрызганная инеем — голубые, словно изо льда выточенные тела, быстрые, как молния. И красные рубины глаз, внимательные и беспощадные.
Нет, летать они не умели, да и не нужно им это было, — рано или поздно они всё равно настигнут свою жертву и нечем будет ей от них защититься. На небе не было звёзд, вокруг не было жилья. Я словно заглянул сквозь позолоченную бумагу древних писаний и увидел оборотную, подлинную сторону их мира: холодную и пустынную, которая страшнее любой кары и всякого наказания.
Наутро я понял, что и шага не смогу ступить без Хозяина. Ледяной, нечеловеческий страх сковал меня и долго, долго не отпускал.
— Отныне нам не кого боятся на земле, — говорил он мне, — Те, кто придёт с неба, будут страшнее. Поэтому ходи отныне, зажмурив глаза и не чувствуя ноги. Чтобы не испытать излишней боли, когда их тебе отгрызут.
А после мы отчалили в Серапис — очень старый и очень заброшенный город на самом севере страны. Там я впервые увидел Акведук — город, как оказалось, стоял ещё со времён Империи и успел пережить столько расцветов, что даже за жителей было несколько страшно. Они, впрочем, казались самыми заурядными провинциалами и едва ли разбирались в собственной истории. Руин там было больше, чем жилых домов, а на окраинах по-прежнему зеленели изумрудными садами загородные дворцы, понастроенные аккурат во времена последнего расцвета, да так и оставшиеся стоять, увязнув в туманах забвения. У того, в который мы заселились, не было даже хозяина — только полубезумная глухонемая старуха, то ли экономка, то ли последняя в роду, жившая в бывшем домишке садовника. Я не знаю, как и о чём хозяин ухитрился с неё договорится, — похоже, мы снимали весь второй этаж (а значит, за отсутствием других квартирантов, и всё здание) и имели право творить все, что нам заблагорассудится. В садике сохранился даже очень симпатичный фонтан с глиняными слониками, виртуозно стилизованный под старину. Помню, хотел проверить, не живёт ли в нём, для полноты картины, какая-нибудь рыбка, да так и не успел — времени не хватило.
Второй этаж был роскошен. В такомском стиле, с тяжеловесными колоннами, высоченными комнатами, стрельчатыми окнами и сводчатыми дверными проёмами — настоящая обитель зла. Лабораторию мы разместили в угловой спальне, а сами устроились в двух других. На стенах сохранились нетронутые бронзовые барельефы, позеленевшие до тошнотворности, замки из метеоритного железа служили, как будто были сделаны только вчера, на полах сверкали безукоризненные мозаики — а вот мебели нигде не было, как не было времени эту мебель покупать. Да и опасно: в таких когда-то больших городах любое новое лицо поднимает множество ненужного шума. Я принёс соломы себе и Хозяину, сверху набросили разрезанный надвое навес от повозки — и можно было спать. Еду… кажется, её покупала хозяйка. Еду я не помню. Может, потому, что нечего было вспоминать?
Хотя, по большому счёту — какая разница? Ведь жизнь не книга, во всех деталях не выучишь.
План был разработан до мелочей, но знал его один Хозяин. В первую же ночь он привёл меня в лабораторию (там уже горели свечи и лежали какие-то чертежи) и показал черную пластинку.
— В полночь мы пойдём за такими. Не проспи.
У себя в комнате я решил немного полежать с закрытыми глазами, и незаметно провалился в непрошенный сон.
Мне снился первый дом, который я помню — домик моих родителей в Хатамакоре, крошечной деревушке немножко южнее столицы. Полдень, солнце светит вовсю и, если прислушаться, можно различить, как над рекой кричат чайки. Родители куда-то ушли, я сижу на полу и жду.
В дверь стучат, и я открываю, даже не спросив, кто там. На пороге — Охотник в вонючем чёрном берете и больших шерстяных рукавицах, он только что из леса и пахнет смолой и жжёной шерстью. Вместе с ним его собака… что это с ней? Неужели так обязательно брать её с собой на охоту? Она ведь давно умерла!
Головы у собаки нет, а ходит она теперь на задних лапах. Уже идёт разложение, по шерсти ползут чёрные пятна и оглушительная вонь бьёт мне в нос, перебивая запах охотника. И вместе с тем прогнать её нельзя, ведь это будет не вежливо… Я складываю руки за спиной и говорю о чём-то с охотником. Говорю очень долго, и благовоспитанно, но больше думаю о собаке — какое-то время она тупо тычется из стороны в сторону, потом забредает в дом, шуршит, возвращается, заходит ко мне сзади — И ПЫТАЕТСЯ ОБНЮХАТЬ МОИ РУКИ!
Старик закашлялся.
— Меня до сих пор тошнит, когда я это вспоминаю. Это осклизлое мясо под пальцами… дрянь! дрянь! дрянь! Но тут я, к счастью, проснулся.
— А интересно, чем она могла вас нюхать?— задумалась высокая, — Носа-то не было!
— Быть может, горлом. Да и какая разница. Разве можно до конца разгадать свои кошмары?
Ночью мне явились Собаки. Они бежали по какой-то северной равнине — ни куста, ни деревца, только чёрная косматая трава, забрызганная инеем — голубые, словно изо льда выточенные тела, быстрые, как молния. И красные рубины глаз, внимательные и беспощадные.
Нет, летать они не умели, да и не нужно им это было, — рано или поздно они всё равно настигнут свою жертву и нечем будет ей от них защититься. На небе не было звёзд, вокруг не было жилья. Я словно заглянул сквозь позолоченную бумагу древних писаний и увидел оборотную, подлинную сторону их мира: холодную и пустынную, которая страшнее любой кары и всякого наказания.
Наутро я понял, что и шага не смогу ступить без Хозяина. Ледяной, нечеловеческий страх сковал меня и долго, долго не отпускал.
— Отныне нам не кого боятся на земле, — говорил он мне, — Те, кто придёт с неба, будут страшнее. Поэтому ходи отныне, зажмурив глаза и не чувствуя ноги. Чтобы не испытать излишней боли, когда их тебе отгрызут.
А после мы отчалили в Серапис — очень старый и очень заброшенный город на самом севере страны. Там я впервые увидел Акведук — город, как оказалось, стоял ещё со времён Империи и успел пережить столько расцветов, что даже за жителей было несколько страшно. Они, впрочем, казались самыми заурядными провинциалами и едва ли разбирались в собственной истории. Руин там было больше, чем жилых домов, а на окраинах по-прежнему зеленели изумрудными садами загородные дворцы, понастроенные аккурат во времена последнего расцвета, да так и оставшиеся стоять, увязнув в туманах забвения. У того, в который мы заселились, не было даже хозяина — только полубезумная глухонемая старуха, то ли экономка, то ли последняя в роду, жившая в бывшем домишке садовника. Я не знаю, как и о чём хозяин ухитрился с неё договорится, — похоже, мы снимали весь второй этаж (а значит, за отсутствием других квартирантов, и всё здание) и имели право творить все, что нам заблагорассудится. В садике сохранился даже очень симпатичный фонтан с глиняными слониками, виртуозно стилизованный под старину. Помню, хотел проверить, не живёт ли в нём, для полноты картины, какая-нибудь рыбка, да так и не успел — времени не хватило.
Второй этаж был роскошен. В такомском стиле, с тяжеловесными колоннами, высоченными комнатами, стрельчатыми окнами и сводчатыми дверными проёмами — настоящая обитель зла. Лабораторию мы разместили в угловой спальне, а сами устроились в двух других. На стенах сохранились нетронутые бронзовые барельефы, позеленевшие до тошнотворности, замки из метеоритного железа служили, как будто были сделаны только вчера, на полах сверкали безукоризненные мозаики — а вот мебели нигде не было, как не было времени эту мебель покупать. Да и опасно: в таких когда-то больших городах любое новое лицо поднимает множество ненужного шума. Я принёс соломы себе и Хозяину, сверху набросили разрезанный надвое навес от повозки — и можно было спать. Еду… кажется, её покупала хозяйка. Еду я не помню. Может, потому, что нечего было вспоминать?
Хотя, по большому счёту — какая разница? Ведь жизнь не книга, во всех деталях не выучишь.
План был разработан до мелочей, но знал его один Хозяин. В первую же ночь он привёл меня в лабораторию (там уже горели свечи и лежали какие-то чертежи) и показал черную пластинку.
— В полночь мы пойдём за такими. Не проспи.
У себя в комнате я решил немного полежать с закрытыми глазами, и незаметно провалился в непрошенный сон.
Мне снился первый дом, который я помню — домик моих родителей в Хатамакоре, крошечной деревушке немножко южнее столицы. Полдень, солнце светит вовсю и, если прислушаться, можно различить, как над рекой кричат чайки. Родители куда-то ушли, я сижу на полу и жду.
В дверь стучат, и я открываю, даже не спросив, кто там. На пороге — Охотник в вонючем чёрном берете и больших шерстяных рукавицах, он только что из леса и пахнет смолой и жжёной шерстью. Вместе с ним его собака… что это с ней? Неужели так обязательно брать её с собой на охоту? Она ведь давно умерла!
Головы у собаки нет, а ходит она теперь на задних лапах. Уже идёт разложение, по шерсти ползут чёрные пятна и оглушительная вонь бьёт мне в нос, перебивая запах охотника. И вместе с тем прогнать её нельзя, ведь это будет не вежливо… Я складываю руки за спиной и говорю о чём-то с охотником. Говорю очень долго, и благовоспитанно, но больше думаю о собаке — какое-то время она тупо тычется из стороны в сторону, потом забредает в дом, шуршит, возвращается, заходит ко мне сзади — И ПЫТАЕТСЯ ОБНЮХАТЬ МОИ РУКИ!
Старик закашлялся.
— Меня до сих пор тошнит, когда я это вспоминаю. Это осклизлое мясо под пальцами… дрянь! дрянь! дрянь! Но тут я, к счастью, проснулся.
— А интересно, чем она могла вас нюхать?— задумалась высокая, — Носа-то не было!
— Быть может, горлом. Да и какая разница. Разве можно до конца разгадать свои кошмары?
Страница 6 из 10
