Близнецы (Sôseiji, 1999)

Для японской литературы первой половины ХХ века Эдогава Рампо был тем, кем для американской Эдгар Аллан По, а для английской Уилки Коллинз. Рампо был демиургом нового жанра, творцом детективных и мистических историй в их актуальном и по сей день для японской культуры виде, взросших своими мотивами на фертильной почве всей японской мифологии и философии. И несмотря на то, что к литературному наследию Эдогавы Рампо с середины 50-х годов прошлого века обращались столь разные японские кинематографисты, как Киндзи Фукасаку, Ясудзо Масумура, Тэруо Исии, Акио Дзиссодзи и Нобору Танака, в большинстве случаев эти экранизации страдали в первую очередь от эксплицитной избыточности, представляя из себя не сернокислотный концентрат философии, уравновешенный изысканно-жестокой формой, а субстратную аппликацию из сугубо эксплуатационных сцен насилия и секса. Впрочем, среди всей этой нарочито провокативной кинопродукции, торговавшей лишь именем Рампо в титрах, выделяется картина Близнецы 1999 года, снятая главным авангардистом и мэтром киберпанка всего японского кинематографа ХХ века Синъя Цукамото, который самобытно переиначил оригинальный литературный первоисточник, оставив лишь имена главных героев, время действия да схожий рисунок макабрической атмосферности, расставив морально-этические акценты уже совершенно по-своему.

Начавшись как довольно традиционная околомедицинская драма гуманистического толка, в которой отзвуками эха отдаются мотивы Рыжей бороды иПьяного ангела Акиры Куросавы, Близнецы вскоре меняют рельсы кинематографической обыденности, обретая явственные черты кошмарного киносна, который деконструирует и деклассифицирует привычные жанровые объекты и формы по авангардному и сюрреалистическому принципу. Сна, рождающего чудовищ в голове главного героя фильма врача Юкио, который поступательно, но окончательно начинает терять собственную личность, перестает самоидентифицироваться в окружающем его социуме, становящемся для него все более чужим, опасным, враждебным. Неровно дышащий к заднеприводным удовольствиям еще со времен приснопамятного киберпанкового Ему начинает надоедать работа, ибо дальнейших целей в спасении жизней других людей Юкио не видит ввиду того, что он с собственной жизнью совладать не в силах. Ему становится противной жена, касаться которой он уже не желает, ибо он ее разлюбил, ибо она внезапно стала для него элементом иного круга, но которую начинает неистово желать близнец представитель социального дна, ворвавшийся в жизнь Юкио с единственной целью подменить и отменить его, разрушить тот привычный набор устоев, к которым Юкио был приучен с детства, который его близнец, в реальности которого приходится сомневаться вплоть до финала, был лишен, а теперь требующий себе все в троекратном размере. Ему в конце концов и собственное отражение кажется не более чем уродливой маской, которую хочется содрать живьем. Однако стать сызнова самим собой уже Юкио не дано. Бередятся старые раны, гноятся новые, а прошлое не отпускает. Безвинных не будет. Но в отражении Юкио увидит уже третье лицо. Того, кем он является на самом деле.