Солнце кануло за сосны, на мгновение озарив вершины яркими всполохами огненного оранжево-красного цвета, резануло по глазам малиновым, потом бардовым и съежилось последним ярким и почему то зеленым лучом.
Добавить в моё избранное
6 мин, 20 сек 3380
Сегодня и именно сегодня мужчина пришел сюда, на эту лесную поляну, которую уже не раз видел на картах но до сегодняшнего дня обходил стороной. До сегодняшнего дня он не был готов. Сегодня ему предстояло умереть или воскреснуть. Но сначала все же умереть.
Он пришел сегодня сюда чтобы лишить себя прошлого, сделать шаг назад на двадцать лет.
Он уже не помнил когда почувствовал что ему это необходимо, когда принял решение, но точно знал что жил с этим решением больше половины того, что другие считают жизнью. Он не жил он существовал, старел, и искал. Искал дорогу назад. Он был уверен, что она есть эта дорога и знал, что пройдет по ней.
Для него путь начинался именно отсюда, с этой поляны, которую и грибники то обходят стороной, птицы облетают. По этой ровной проплешине среди леса не протоптали ни одной тропки, и лишь серый мох высушенный, удивительно горячим для этих мест, июньским солнцем хрустел под ногами.
Мужчина спешил — до полуночи осталось несколько часов и за это время ему надо было успеть собрать алтарь на котором он принесет в жертву себя, свое нынешнее тело, для того чтобы вернуться, вернуться назад.
Четыре бревна, четыре вековых сосны, срубленные топором ложились на землю образуя квадрат точно сориентированный по сторонам света. Вершина каждого бревна ложилась на комель, лежащего под прямым углом к нему. Северо-западный угол — вершина земли, стихии прочной и спокойной уверенной в себе как и сам мужчина, принадлежащий этой стихии от рождения. Юго-восточный — вершина огня — вечного антагониста земли. Северо-восточный и юго-западный углы были вершинами воздуха и воды.
В неверных отсветах костра горевшего на дальнем конце поляны тень перемещающегося человека металась, и падая на сложенные квадратом бревна изламывалась так, как будто цеплялась за них.
Стихии требовали жертв, каждая свою. Земля получила стеклянную банку наполненную песком с могилы молодой красивой девочки, попавшей под машину по дороге из института. В этом происшествии не было вины кого то конкретного, просто стечение обстоятельств — внезапная гроза, улетевший зонтик, который девочка ловила, мокрый асфальт и не нарушавший правила водитель камаза, который просто не смог остановить многотонную махину.
Вода получила такую же банку но наполненную водой, вернее смесью воды бассейна в котором утонул мальчик, святой воды из церквушки, где его отпевали и нескольких капель крови роженицы, умершей при родах. Акушерка передававшая пузырек с бурой жидкостью очень нехорошо смотрела в след, но тысяча долларов — это тысяча долларов.
Огонь получил свечку, обычную церковную свечку зажженную от свечи, приехавшей сюда в лес, в лампе, но эта свеча, в свою очередь, получила огонек от церковной свечки, в момент отпевания столетнего старца, чья жизнь оборвалась на бетонной площадке, под окном его комнаты из которого он выпал поливая цветы, оставшиеся от его старухи.
И наконец воздух получил обычный красненький шарик, на блестящей тесемочке, которая помнила ручку малыша, раздавленного толпой, вырывавшейся из горящего кинотеатра.
Разместив дары мужчина сложил очаг ровно в центре получившейся конструкции. На этом огне должно было сгореть все что соединяло, привязывало его к этой жизни — паспорт, свидетельство о свадьбе, засохший цветок из петлицы пиджака, который он одевал только раз, на первую и единственную свадьбу, письма что он писал и не отправлял просто потому что адресат выбыл навсегда, два билета на поезд, на котором они должны были уехать, не оборванные, неиспользованные, хранимые пуще иных драгоценностей.
Светлану, его Светочку, Светика, Свет, с которой они должны были отправиться на медовый месяц в Златоуст, зарезал пьяный свидетель прямо за свадебным столом.
Мужчина наклонился колеблющемуся огоньку свечки и последнее письмо занялось, почернело, огонь с него перекинулся на аккуратно сложенные веточки лизнул остальную бумагу, отпрянул и тут же с жадностью накинулся на нее. Медный котелок в котором исходила паром обычная вода из родника, разогретая заранее — нет времени ждать, встал в центр получившегося костерка. Из тряпишного кисета в воду посыпались цветы и стебли. Сбор выпрошенный у бабульки, древней как тот дом в котором она жила на окраине полузаброшенной деревни. Бабульке была рассказана история про одолевших мышей которых было необходимо вытравить из дома — на что она, перекрестившись и взяв честное слово что ни в коем случае не стану даже есть руками, испачканными в отваре, а вымою их в семи водах достала из обитого кованым железом сундучка кисет… — Эта отрава милок, действует и быстро -тока лизни и безболезненно — мыша просто засыпает и уже не просыпается, а уж любят мышЫ ее… Вода потемнела окрасившись синевой, так будто растворил в ней чернила, вспенилась и полезла через край заливая костер.
Сунувшись снять с огня посудину, мужчина ожегся паром, отпрянул, и вновь протянул руку сдергивая котел.
Он пришел сегодня сюда чтобы лишить себя прошлого, сделать шаг назад на двадцать лет.
Он уже не помнил когда почувствовал что ему это необходимо, когда принял решение, но точно знал что жил с этим решением больше половины того, что другие считают жизнью. Он не жил он существовал, старел, и искал. Искал дорогу назад. Он был уверен, что она есть эта дорога и знал, что пройдет по ней.
Для него путь начинался именно отсюда, с этой поляны, которую и грибники то обходят стороной, птицы облетают. По этой ровной проплешине среди леса не протоптали ни одной тропки, и лишь серый мох высушенный, удивительно горячим для этих мест, июньским солнцем хрустел под ногами.
Мужчина спешил — до полуночи осталось несколько часов и за это время ему надо было успеть собрать алтарь на котором он принесет в жертву себя, свое нынешнее тело, для того чтобы вернуться, вернуться назад.
Четыре бревна, четыре вековых сосны, срубленные топором ложились на землю образуя квадрат точно сориентированный по сторонам света. Вершина каждого бревна ложилась на комель, лежащего под прямым углом к нему. Северо-западный угол — вершина земли, стихии прочной и спокойной уверенной в себе как и сам мужчина, принадлежащий этой стихии от рождения. Юго-восточный — вершина огня — вечного антагониста земли. Северо-восточный и юго-западный углы были вершинами воздуха и воды.
В неверных отсветах костра горевшего на дальнем конце поляны тень перемещающегося человека металась, и падая на сложенные квадратом бревна изламывалась так, как будто цеплялась за них.
Стихии требовали жертв, каждая свою. Земля получила стеклянную банку наполненную песком с могилы молодой красивой девочки, попавшей под машину по дороге из института. В этом происшествии не было вины кого то конкретного, просто стечение обстоятельств — внезапная гроза, улетевший зонтик, который девочка ловила, мокрый асфальт и не нарушавший правила водитель камаза, который просто не смог остановить многотонную махину.
Вода получила такую же банку но наполненную водой, вернее смесью воды бассейна в котором утонул мальчик, святой воды из церквушки, где его отпевали и нескольких капель крови роженицы, умершей при родах. Акушерка передававшая пузырек с бурой жидкостью очень нехорошо смотрела в след, но тысяча долларов — это тысяча долларов.
Огонь получил свечку, обычную церковную свечку зажженную от свечи, приехавшей сюда в лес, в лампе, но эта свеча, в свою очередь, получила огонек от церковной свечки, в момент отпевания столетнего старца, чья жизнь оборвалась на бетонной площадке, под окном его комнаты из которого он выпал поливая цветы, оставшиеся от его старухи.
И наконец воздух получил обычный красненький шарик, на блестящей тесемочке, которая помнила ручку малыша, раздавленного толпой, вырывавшейся из горящего кинотеатра.
Разместив дары мужчина сложил очаг ровно в центре получившейся конструкции. На этом огне должно было сгореть все что соединяло, привязывало его к этой жизни — паспорт, свидетельство о свадьбе, засохший цветок из петлицы пиджака, который он одевал только раз, на первую и единственную свадьбу, письма что он писал и не отправлял просто потому что адресат выбыл навсегда, два билета на поезд, на котором они должны были уехать, не оборванные, неиспользованные, хранимые пуще иных драгоценностей.
Светлану, его Светочку, Светика, Свет, с которой они должны были отправиться на медовый месяц в Златоуст, зарезал пьяный свидетель прямо за свадебным столом.
Мужчина наклонился колеблющемуся огоньку свечки и последнее письмо занялось, почернело, огонь с него перекинулся на аккуратно сложенные веточки лизнул остальную бумагу, отпрянул и тут же с жадностью накинулся на нее. Медный котелок в котором исходила паром обычная вода из родника, разогретая заранее — нет времени ждать, встал в центр получившегося костерка. Из тряпишного кисета в воду посыпались цветы и стебли. Сбор выпрошенный у бабульки, древней как тот дом в котором она жила на окраине полузаброшенной деревни. Бабульке была рассказана история про одолевших мышей которых было необходимо вытравить из дома — на что она, перекрестившись и взяв честное слово что ни в коем случае не стану даже есть руками, испачканными в отваре, а вымою их в семи водах достала из обитого кованым железом сундучка кисет… — Эта отрава милок, действует и быстро -тока лизни и безболезненно — мыша просто засыпает и уже не просыпается, а уж любят мышЫ ее… Вода потемнела окрасившись синевой, так будто растворил в ней чернила, вспенилась и полезла через край заливая костер.
Сунувшись снять с огня посудину, мужчина ожегся паром, отпрянул, и вновь протянул руку сдергивая котел.
Страница 1 из 2
