Как-то зимой, году этак в тысяча девятьсот девяносто втором или третьем, мне пришлось часов пять ехать до Саратова в общем вагоне. День был пасмурным и к тому же клонился к вечеру, так что любимое моё развлеченье — читать — отпадало, и я приготовился всю дорогу созерцать унылую степь за окном.
Добавить в моё избранное
9 мин, 31 сек 9621
Попутчики мои развлекались каждый на свой манер: кто спал, кто ел, в соседнем купе дулись в карты. Где-то в конце вагона слышалась пьяная болтовня. В общем, обычное путешествие в самом обычном поезде.
Довольно долго никто меня не тревожил, так что я даже чуть-чуть подремал. Но на одной из станций, уже ближе к Саратову, один из соседей-картёжников сошёл с поезда, и его товарищи для полного наслажденья игрой кинулись искать четвёртого партнёра. В нашем купе предложение «перекинуться» было сделано мне.
Я ответил, что не умею играть в карты, и поиск продолжился, пока наконец игра не возобновилась в новом составе. Только теперь, похоже, по предложению нового игрока компания перешла со щелчков по носу на ставки в денежном выражении. Я приготовился было ещё подремать, но тут мой сосед, до той поры молчаливо сидевший напротив, вдруг наклонился ко мне и тихо сказал:
— А ведь играть вы умеете… К тому времени я уже достаточно пожил на свете, чтоб научиться не поощрять дешёвых эффектов. И потому спокойно ответил, что, конечно же, в нашей стране и в моём возрасте не уметь играть в карты практически невозможно, но я действительно не люблю карт, и, кроме того, не имею ни малейшего желания вступать в азартную игру с незнакомцами.
— И правильно, — довольно улыбнулся попутчик.
— Однако заметьте — ко мне они даже не обратились… Это я осознал только сейчас и пристальнее всмотрелся в своего собеседника.
Был он человеком уже пожилым, но возраст его определить я бы не взялся. Одет добротно, однако чувствовалось, что значения наряду не придаёт и одинаково будет держаться и во фраке, и в замызганной телогрейке. Крепкий, мускулистый. Лицо какое-то очень спокойное. Глядишь на такое — и кажется, нет ничего, что могло бы такого человека удивить, испугать, вывести из себя. В общем, весь облик моего попутчика показывал его как человека бывалого, «тёртого калача». И уж в том, что в картах он дока, я ни на минуту не усомнился. Тем более удивительным было, что на него подошедший игрок не обратил никакого внимания.
— Наверное, они чувствуют, что я уже не играю, — опережая вопрос, заговорил мой сосед.
— Мне кажется, что все любители карт обладают каким-то мистическим чувством друг друга. Если проще — рыбак рыбака видит издалека. Так и во мне они, очевидно, сразу, на уровне подсознания, ощущают расстригу и не хотят иметь с таким дела. А может, это защита… Не знаю. Но уже много лет никто не подвергает меня искушению взять в руки колоду.
Он помолчал. Я был заинтригован, но торопить собеседника не хотел. Я знал, что начавшийся разговор так же легко погасить, неумеренным интересом, как едва тлеющий в костре огонёк при попытке раздуть.
— Я начал играть в карты совершенным мальчишкой, — заговорил наконец мой попутчик.
— Да и кто не играл в «дурачка» или в«пьяницу» в десять — двенадцать лет? Очень долго на этих простых и в общем невинных забавах дело и оставалось, пока перед окончанием школы во мне не проснулся азарт.
Тогда мы уже играли на деньги. Боже, какие там деньги! Ставка в пять или десять копеек считалась огромной. Сейчас цена денег другая, но вы-то, наверное, помните, что тогда коробок спичек стоил одну копейку, кружка кваса — шесть, а буханка хлеба — четырнадцать. Выигрыш, на который можно было купить пирожок, тогда мне казался столь завидною целью, что я совершенно терял себя при картёжной игре. Тем более что тот же пирожок можно было и проиграть!
Боже, что со мною творилось, когда я брал в руки карты! Меня словно заменяли другим, незнакомым мне самому человеком. Я мог вести себя грубо, ругаться с друзьями, часто едва не пускал в ход кулаки. Проигрыш доводил меня, шестнадцатилетнего парня, до слёз. При выигрыше я словно пьянел… Впрочем, скоро я понял, что так не должно продолжаться. Вернее, не понял, а мне подсказали. Подсказали и подвели к новой ступени.
Поздней весной, незадолго до выпускных школьных экзаменов, наша компания заядлых картёжников собралась на обычном месте — на пустыре за домом, где нами же были построены подобья стола и скамеек из ящиков, спёртых от магазина. В тот вечер мне фатально не повезло: сначала я проиграл все деньги, какие были со мною. Пришлось мчаться домой и доставать из тайника последнюю заначку, которая тоже быстро перетекла в руки товарищей.
Я просто бесился. Глаза мои словно бы застилало туманом. Наверное, тогда я даже мог бы убить своего лучшего друга, которому отчего-то везло. Очевидно, товарищи мои понимали моё состояние и предложили закончить игру. Не тут-то было! Я требовал немедленного реванша. Но проигрывать было более нечего. Щелчки в лоб и прочие шалости над проигравшим нас уже не прельщали, а поставить на кон, например, что-нибудь из одежды — и тем более принять подобную ставку — нам в головы пока что не приходило. Играть в долг у нас было не принято. Мысль украсть у меня промелькнула, но тут же ушла за своей нереальностью на данный момент.
Довольно долго никто меня не тревожил, так что я даже чуть-чуть подремал. Но на одной из станций, уже ближе к Саратову, один из соседей-картёжников сошёл с поезда, и его товарищи для полного наслажденья игрой кинулись искать четвёртого партнёра. В нашем купе предложение «перекинуться» было сделано мне.
Я ответил, что не умею играть в карты, и поиск продолжился, пока наконец игра не возобновилась в новом составе. Только теперь, похоже, по предложению нового игрока компания перешла со щелчков по носу на ставки в денежном выражении. Я приготовился было ещё подремать, но тут мой сосед, до той поры молчаливо сидевший напротив, вдруг наклонился ко мне и тихо сказал:
— А ведь играть вы умеете… К тому времени я уже достаточно пожил на свете, чтоб научиться не поощрять дешёвых эффектов. И потому спокойно ответил, что, конечно же, в нашей стране и в моём возрасте не уметь играть в карты практически невозможно, но я действительно не люблю карт, и, кроме того, не имею ни малейшего желания вступать в азартную игру с незнакомцами.
— И правильно, — довольно улыбнулся попутчик.
— Однако заметьте — ко мне они даже не обратились… Это я осознал только сейчас и пристальнее всмотрелся в своего собеседника.
Был он человеком уже пожилым, но возраст его определить я бы не взялся. Одет добротно, однако чувствовалось, что значения наряду не придаёт и одинаково будет держаться и во фраке, и в замызганной телогрейке. Крепкий, мускулистый. Лицо какое-то очень спокойное. Глядишь на такое — и кажется, нет ничего, что могло бы такого человека удивить, испугать, вывести из себя. В общем, весь облик моего попутчика показывал его как человека бывалого, «тёртого калача». И уж в том, что в картах он дока, я ни на минуту не усомнился. Тем более удивительным было, что на него подошедший игрок не обратил никакого внимания.
— Наверное, они чувствуют, что я уже не играю, — опережая вопрос, заговорил мой сосед.
— Мне кажется, что все любители карт обладают каким-то мистическим чувством друг друга. Если проще — рыбак рыбака видит издалека. Так и во мне они, очевидно, сразу, на уровне подсознания, ощущают расстригу и не хотят иметь с таким дела. А может, это защита… Не знаю. Но уже много лет никто не подвергает меня искушению взять в руки колоду.
Он помолчал. Я был заинтригован, но торопить собеседника не хотел. Я знал, что начавшийся разговор так же легко погасить, неумеренным интересом, как едва тлеющий в костре огонёк при попытке раздуть.
— Я начал играть в карты совершенным мальчишкой, — заговорил наконец мой попутчик.
— Да и кто не играл в «дурачка» или в«пьяницу» в десять — двенадцать лет? Очень долго на этих простых и в общем невинных забавах дело и оставалось, пока перед окончанием школы во мне не проснулся азарт.
Тогда мы уже играли на деньги. Боже, какие там деньги! Ставка в пять или десять копеек считалась огромной. Сейчас цена денег другая, но вы-то, наверное, помните, что тогда коробок спичек стоил одну копейку, кружка кваса — шесть, а буханка хлеба — четырнадцать. Выигрыш, на который можно было купить пирожок, тогда мне казался столь завидною целью, что я совершенно терял себя при картёжной игре. Тем более что тот же пирожок можно было и проиграть!
Боже, что со мною творилось, когда я брал в руки карты! Меня словно заменяли другим, незнакомым мне самому человеком. Я мог вести себя грубо, ругаться с друзьями, часто едва не пускал в ход кулаки. Проигрыш доводил меня, шестнадцатилетнего парня, до слёз. При выигрыше я словно пьянел… Впрочем, скоро я понял, что так не должно продолжаться. Вернее, не понял, а мне подсказали. Подсказали и подвели к новой ступени.
Поздней весной, незадолго до выпускных школьных экзаменов, наша компания заядлых картёжников собралась на обычном месте — на пустыре за домом, где нами же были построены подобья стола и скамеек из ящиков, спёртых от магазина. В тот вечер мне фатально не повезло: сначала я проиграл все деньги, какие были со мною. Пришлось мчаться домой и доставать из тайника последнюю заначку, которая тоже быстро перетекла в руки товарищей.
Я просто бесился. Глаза мои словно бы застилало туманом. Наверное, тогда я даже мог бы убить своего лучшего друга, которому отчего-то везло. Очевидно, товарищи мои понимали моё состояние и предложили закончить игру. Не тут-то было! Я требовал немедленного реванша. Но проигрывать было более нечего. Щелчки в лоб и прочие шалости над проигравшим нас уже не прельщали, а поставить на кон, например, что-нибудь из одежды — и тем более принять подобную ставку — нам в головы пока что не приходило. Играть в долг у нас было не принято. Мысль украсть у меня промелькнула, но тут же ушла за своей нереальностью на данный момент.
Страница 1 из 3
