Ночь крадется по крышам, ступает мягкими лапами, трется гибкой спиною о печные трубы и палки телевизионных антенн. Подглядывает глазами звезд в распахнутые окна и мурлычет колыбельную ветров. Лето обнимает всех, чарует, завораживает — хмельное, дурманное, ласковое…
Добавить в моё избранное
7 мин, 48 сек 5507
Мама назвала их незнакомым и чужим, в ту пору, словом «квартиранты».
А ты просто жила. Ходила в школу, не слушала Цоя, занималась спортивной гимнастикой. Дома ждали постный борщ, жидкий макаронный суп на кубиках приправы, уроки и Тобик — он так и остался твоим главным другом. Полинял за годы, стерся у шеи, где ты обнимала его во сне, взгляд его больших глаз стал чуточку грустным и каким-то взрослым. Ты тоже взрослела, но все равно каждый день брала его в постель и засыпала, обняв рукою за шею, как привыкла за многие годы. И когда на тренировке, неудачно упав, повредила лодыжку, он утешал тебя — твоя боль проливалась слезами в его мягкую плюшевую грудь.
Прошли годы. Мама ушла с вахты и перебралась на рынок. Квартиранты съехали, и вы даже сделали ремонт. Школьную форму ты давно уже сменила на джинсы, бантики — на модную молодежную прическу. А Тобиас продолжал ждать твоего возвращения, сидя на кровати — новой, большой и двуспальной.
Ты окончила школу и поступила в мединститут. Без экзаменов поступила, сразу. Закружила новая жизнь — и ты все реже приходила домой, задерживаясь в гостях до утра. А Тобик ждал. Всегда ждал — потому что был тебе другом.
Это случилось в начале осени, когда мама со своим ухажером уехала отдыхать на Кипр. Вроде бы все как обычно, лишь поздний час, да скребется в старом коллекторе таракан, разрушая тишину — но поворот ключа отпирает дверь.
Тобиас встрепенулся. С тех пор, как уехала мама, ты стала бывать дома еще реже — он тосковал по тебе, сидя на кровати. Но что-то было не так, не правильно, не как прежде. Голос. Чей? Тобик испугался и вспомнил квартирантов — неужели вернулись? Нет, он слышит твой смех и жужжание молнии на курточке. Почему?
Женя зашел в комнату и огляделся. «Уютненько», констатировал он с улыбкой. Ты обняла его, прошептала что-то на ушко, «давай», отозвался он, и ты исчезла. Открылась дверь ванной, закрылась. Женя постоял пару минут, подошел к комоду, повертел в руках фотографии, ухмыльнулся чему-то. Потом, не глядя, по-хозяйски, прыгнул в постель, придавив Тобика спиной. Чертыхнулся, вынул возмущенного таким хамством Тобиаса; цинично взглянув в глаза, проговорил: «все друг, теперь это мое место».
И бросил в приоткрытый зев шкафа.
Тобик задыхался от гнева. Как? Так… Вот так?! Он же друг, твой друг, он же всегда… А этот. Да ты его… За такое… Но ты зашла — в прозрачном пеньюаре, в ареоле французского парфюма, легкая и возвышенная, как богиня. И не вспомнила. Не посмотрела. Не заметила. Упала в объятия Жени, как в омут, вцепилась в губы страстью, вдохнула предвкушение греха. А Тобик смотрел из глубины шкафа и плакал — тихо, без слез, как умеют плакать только куклы.
Наверное, ты почувствовала взгляд — вдруг обернулась, увидела плюшевого друга и… заулыбалась, подскочила и легким движением руки затворила шкаф.
— А ну не подглядывай, — рассыпался над головою твой заливистый смех… Спишь… Видишь тишину и слышишь шепот шин. Череда машин, две шеренги — шуршат и шуршат, шелестят покрышками. Шумят. Шальной тротуар, пешеходная зебра в оскале шипит. Серый плюш. Шлепают лужами — шагает, шагает, спешит. Пешеход не заметит, шофер прошуршит — никто не оглянется. Тишь. Серый плюш. Он шагает — проспект, серый глаз фонаря, дождь в асфальт ошалело шрапнелью шмалит. Плюш спешит.
Он шагает, шагает, и лужами — шлеп! Ночь над городом — тишь.
А ты — спишь. Спишь. Спишь… Был конец ноября, зяблый ветер и колючий дождь стучались в новенькое металлопластиковое окно. Ты ворвалась в пустую, полутемную квартиру, швырнула ключи, сумочку, сбросила с плечика мокрую шубку. Привалилась спиной к двери, сползла на пол темной прихожей и зарыдала.
Как? Как мог? С этой… крысой… со второго курса!
Слезы текли по щекам, размывая макияж. Следили по лицу, капали на бьющееся сердце, расколотое обманом. Ты тихо рыдала — отчаянно и бессильно.
Оправилась как-то. Встала. Включила свет, посмотрела в зеркало. Шмыгнула носиком — потек макияж. Разулась и — в ванную, смыть следы горя. Потом, не переодеваясь, к себе в комнату. На кровать, в подушку. Пусто и холодно — промозглый дождь рябил за окном, поливал город холодом, колдовал заморозки. Гад.
Как-то не так. Одиноко… Тобиас!
Попыталась вспомнить — успела отвыкнуть. Где же он? Ах, да, в шкафу — так и пылился там, бедняга.
Вскочила, открыла дверцу… Но шкаф был пуст. Убрала? Спрятала? Ты не могла вспомнить. Может быть, мама? Да когда она в последний раз заглядывала к дочери? Где же… И тут ты заметила на маленьком прикроватном столике свернутый вчетверо, пожелтевший от времени лист, вырванный когда-то из твоей самой первой тетрадки. Подняла, раскрыла дрожащими руками — и подавилась слезами: все так же, рябили невпопад неумелые буквы трех слов, перечеркнутые чей-то рукою… Ты выбежала из дому, как была — забыв и зонт, и шубу, и открытую дверь.
А ты просто жила. Ходила в школу, не слушала Цоя, занималась спортивной гимнастикой. Дома ждали постный борщ, жидкий макаронный суп на кубиках приправы, уроки и Тобик — он так и остался твоим главным другом. Полинял за годы, стерся у шеи, где ты обнимала его во сне, взгляд его больших глаз стал чуточку грустным и каким-то взрослым. Ты тоже взрослела, но все равно каждый день брала его в постель и засыпала, обняв рукою за шею, как привыкла за многие годы. И когда на тренировке, неудачно упав, повредила лодыжку, он утешал тебя — твоя боль проливалась слезами в его мягкую плюшевую грудь.
Прошли годы. Мама ушла с вахты и перебралась на рынок. Квартиранты съехали, и вы даже сделали ремонт. Школьную форму ты давно уже сменила на джинсы, бантики — на модную молодежную прическу. А Тобиас продолжал ждать твоего возвращения, сидя на кровати — новой, большой и двуспальной.
Ты окончила школу и поступила в мединститут. Без экзаменов поступила, сразу. Закружила новая жизнь — и ты все реже приходила домой, задерживаясь в гостях до утра. А Тобик ждал. Всегда ждал — потому что был тебе другом.
Это случилось в начале осени, когда мама со своим ухажером уехала отдыхать на Кипр. Вроде бы все как обычно, лишь поздний час, да скребется в старом коллекторе таракан, разрушая тишину — но поворот ключа отпирает дверь.
Тобиас встрепенулся. С тех пор, как уехала мама, ты стала бывать дома еще реже — он тосковал по тебе, сидя на кровати. Но что-то было не так, не правильно, не как прежде. Голос. Чей? Тобик испугался и вспомнил квартирантов — неужели вернулись? Нет, он слышит твой смех и жужжание молнии на курточке. Почему?
Женя зашел в комнату и огляделся. «Уютненько», констатировал он с улыбкой. Ты обняла его, прошептала что-то на ушко, «давай», отозвался он, и ты исчезла. Открылась дверь ванной, закрылась. Женя постоял пару минут, подошел к комоду, повертел в руках фотографии, ухмыльнулся чему-то. Потом, не глядя, по-хозяйски, прыгнул в постель, придавив Тобика спиной. Чертыхнулся, вынул возмущенного таким хамством Тобиаса; цинично взглянув в глаза, проговорил: «все друг, теперь это мое место».
И бросил в приоткрытый зев шкафа.
Тобик задыхался от гнева. Как? Так… Вот так?! Он же друг, твой друг, он же всегда… А этот. Да ты его… За такое… Но ты зашла — в прозрачном пеньюаре, в ареоле французского парфюма, легкая и возвышенная, как богиня. И не вспомнила. Не посмотрела. Не заметила. Упала в объятия Жени, как в омут, вцепилась в губы страстью, вдохнула предвкушение греха. А Тобик смотрел из глубины шкафа и плакал — тихо, без слез, как умеют плакать только куклы.
Наверное, ты почувствовала взгляд — вдруг обернулась, увидела плюшевого друга и… заулыбалась, подскочила и легким движением руки затворила шкаф.
— А ну не подглядывай, — рассыпался над головою твой заливистый смех… Спишь… Видишь тишину и слышишь шепот шин. Череда машин, две шеренги — шуршат и шуршат, шелестят покрышками. Шумят. Шальной тротуар, пешеходная зебра в оскале шипит. Серый плюш. Шлепают лужами — шагает, шагает, спешит. Пешеход не заметит, шофер прошуршит — никто не оглянется. Тишь. Серый плюш. Он шагает — проспект, серый глаз фонаря, дождь в асфальт ошалело шрапнелью шмалит. Плюш спешит.
Он шагает, шагает, и лужами — шлеп! Ночь над городом — тишь.
А ты — спишь. Спишь. Спишь… Был конец ноября, зяблый ветер и колючий дождь стучались в новенькое металлопластиковое окно. Ты ворвалась в пустую, полутемную квартиру, швырнула ключи, сумочку, сбросила с плечика мокрую шубку. Привалилась спиной к двери, сползла на пол темной прихожей и зарыдала.
Как? Как мог? С этой… крысой… со второго курса!
Слезы текли по щекам, размывая макияж. Следили по лицу, капали на бьющееся сердце, расколотое обманом. Ты тихо рыдала — отчаянно и бессильно.
Оправилась как-то. Встала. Включила свет, посмотрела в зеркало. Шмыгнула носиком — потек макияж. Разулась и — в ванную, смыть следы горя. Потом, не переодеваясь, к себе в комнату. На кровать, в подушку. Пусто и холодно — промозглый дождь рябил за окном, поливал город холодом, колдовал заморозки. Гад.
Как-то не так. Одиноко… Тобиас!
Попыталась вспомнить — успела отвыкнуть. Где же он? Ах, да, в шкафу — так и пылился там, бедняга.
Вскочила, открыла дверцу… Но шкаф был пуст. Убрала? Спрятала? Ты не могла вспомнить. Может быть, мама? Да когда она в последний раз заглядывала к дочери? Где же… И тут ты заметила на маленьком прикроватном столике свернутый вчетверо, пожелтевший от времени лист, вырванный когда-то из твоей самой первой тетрадки. Подняла, раскрыла дрожащими руками — и подавилась слезами: все так же, рябили невпопад неумелые буквы трех слов, перечеркнутые чей-то рукою… Ты выбежала из дому, как была — забыв и зонт, и шубу, и открытую дверь.
Страница 2 из 3
