Я никак не мог привыкнуть к тому, что она молчит. Постоянно. Сначала мне казалось, что она и вовсе неживая: не ест, не пьет, не дышит вроде, — но потом стал с удивлением замечать на себе ее взгляд. Пустой, равнодушный, бесчувственный, но стопроцентно уверивший меня в том, что никакой она не труп и тем более не биоробот, как я сперва подумал.
Добавить в моё избранное
6 мин, 34 сек 19289
И наивно полагал, что лгать самому себе я не сумел.
Я часто ловил себя на мысли, что вот-вот заговорю. Не с ней — она же не ответит — а в пустоту. Просто потому что мне нужно выговориться.
Я ведь похож на нее. Даже слишком похож. Иногда мне становится жутко от нашего сходства. Я, разумеется, не имею ввиду внешность, хотя она со стороны — невзрачная девчонка, совершенно не опасная, мирная и тихая, когда как внутри — бушующее пламя неконтролируемой силы, да и я не отличаюсь выделяющейся яркой внешностью, будучи достаточно незаурядным, скрывающим в себе все переживания и чаяния, как-то недолюбливая делиться своими чувствами с другими. Но я говорю о сходстве души, мертвой у нас обоих. Я потерял последние крохи человечности, борясь за место в экспериментальной группе. Я, как и она, сознательно отрекся от толпы, отрезав контакты со всеми не: НЕразделяющими мои взгляды, НЕуважающими мой выбор, НЕпонимающими мои мечты. Наверное, это и есть эгоизм, но я давно перестал отождествлять себя с общечеловеческими терминами. Я даже боялся, что такие как я и есть иные — иной сути, иного мышления, с иной жизненной позицией. Мы так далеки от обывателей, что не осталось ничего, что могло бы нас связывать. Моя семья давно отреклась от меня, считая зациклившимся на учебе и работе, даже не представляя и не желая задумываться о том, что мне приходится вытворять для осуществления заветной мечты. Мечты, ради исполнения которой я заложил всю свою человечность. Мечты, которая сделала меня похожим на живой труп. Мечты… а моя ли это уже мечта? Чей мир я изменяю, ежедневно приходя на работу? Что создаю, штудируя учебники, стараясь выловить информацию, могущую понадобиться мне при борьбе за очередную вершину?
— Чего я добился в этой жизни? — не выдержав, выдохнул я, ударив по столу. Проборы синхронно замигали, но я не обращал внимания даже на завывание охранной сирены. Поднял глаза, привычно встретился с понимающим взглядом иной. Растрескавшиеся губы скривились в горькой усмешке — первый жест, замеченный за ней спустя долгие годы отрешения от жизни.
И я внезапно понял, что с этим стоит кончать. Я, как марионетка, так же подвешен на нитях, за годы моего упорного продирания к мечте превратившихся в канаты и закрепившиеся на мне морскими узлами — не развязать, только отрезать с особой жестокостью, — а господин-кукловод дергает за них, направляя меня в только ему известном направлении. Хватит! Надоело!
Я вылетел из кресла с той же скоростью, с какой однажды в него влетел, не замечая ловушки. В два шага достиг двери, по памяти набрал код и стремглав помчался прочь, обрывая липкую паутину чужой воли со своего порядком загипнотизированного мечтой разума. У меня появилась новая цель — оборвать, уничтожить, растоптать последнее, связывающее с навязанной миром мечтой. Себя.
Едва тяжелая металлическая дверь вернулась на место и замок вновь заблокировался, отделяя ее от чуждой реальности, она с трудом вернула сухие губы в исходную позицию, избавившись от диковатой усмешки. Нельзя было допустить, чтобы лабораторные крысы, каждые десять тысяч ударов сердца проверяющие системы жизнеобеспечения, заметили изменения. И разумность из глаз — долой. Пускай помучаются над выяснением причины, сподвигнувшей новичка на отчаянный шаг. Шестого за время, прошедшее с переведения ее на новую базу.
Она мечтала, молила… но боги были глухи к ее мольбам. Поэтому она посылала благо людям. Тем, кто даже не достоин ее дара. В слепой надежде, что кто-нибудь увидит, заметит, поймет… Но никто не видел или не хотел видеть, что приставленные к ней наблюдатели сгорают на работе. Или дар вновь и вновь подводил свою обладательницу.
Но она по-прежнему желала. Неистово желала того, на что посылала этих человеческих юнцов. Посылала, чтобы они насладились ее мечтой, чтобы хоть куму-то повезло в этой жизни… А ее смерть… ее смерть — ее несбыточная мечта! — подождет. Ведь еще стольким людям надо показать истинное чудо.
Я часто ловил себя на мысли, что вот-вот заговорю. Не с ней — она же не ответит — а в пустоту. Просто потому что мне нужно выговориться.
Я ведь похож на нее. Даже слишком похож. Иногда мне становится жутко от нашего сходства. Я, разумеется, не имею ввиду внешность, хотя она со стороны — невзрачная девчонка, совершенно не опасная, мирная и тихая, когда как внутри — бушующее пламя неконтролируемой силы, да и я не отличаюсь выделяющейся яркой внешностью, будучи достаточно незаурядным, скрывающим в себе все переживания и чаяния, как-то недолюбливая делиться своими чувствами с другими. Но я говорю о сходстве души, мертвой у нас обоих. Я потерял последние крохи человечности, борясь за место в экспериментальной группе. Я, как и она, сознательно отрекся от толпы, отрезав контакты со всеми не: НЕразделяющими мои взгляды, НЕуважающими мой выбор, НЕпонимающими мои мечты. Наверное, это и есть эгоизм, но я давно перестал отождествлять себя с общечеловеческими терминами. Я даже боялся, что такие как я и есть иные — иной сути, иного мышления, с иной жизненной позицией. Мы так далеки от обывателей, что не осталось ничего, что могло бы нас связывать. Моя семья давно отреклась от меня, считая зациклившимся на учебе и работе, даже не представляя и не желая задумываться о том, что мне приходится вытворять для осуществления заветной мечты. Мечты, ради исполнения которой я заложил всю свою человечность. Мечты, которая сделала меня похожим на живой труп. Мечты… а моя ли это уже мечта? Чей мир я изменяю, ежедневно приходя на работу? Что создаю, штудируя учебники, стараясь выловить информацию, могущую понадобиться мне при борьбе за очередную вершину?
— Чего я добился в этой жизни? — не выдержав, выдохнул я, ударив по столу. Проборы синхронно замигали, но я не обращал внимания даже на завывание охранной сирены. Поднял глаза, привычно встретился с понимающим взглядом иной. Растрескавшиеся губы скривились в горькой усмешке — первый жест, замеченный за ней спустя долгие годы отрешения от жизни.
И я внезапно понял, что с этим стоит кончать. Я, как марионетка, так же подвешен на нитях, за годы моего упорного продирания к мечте превратившихся в канаты и закрепившиеся на мне морскими узлами — не развязать, только отрезать с особой жестокостью, — а господин-кукловод дергает за них, направляя меня в только ему известном направлении. Хватит! Надоело!
Я вылетел из кресла с той же скоростью, с какой однажды в него влетел, не замечая ловушки. В два шага достиг двери, по памяти набрал код и стремглав помчался прочь, обрывая липкую паутину чужой воли со своего порядком загипнотизированного мечтой разума. У меня появилась новая цель — оборвать, уничтожить, растоптать последнее, связывающее с навязанной миром мечтой. Себя.
Едва тяжелая металлическая дверь вернулась на место и замок вновь заблокировался, отделяя ее от чуждой реальности, она с трудом вернула сухие губы в исходную позицию, избавившись от диковатой усмешки. Нельзя было допустить, чтобы лабораторные крысы, каждые десять тысяч ударов сердца проверяющие системы жизнеобеспечения, заметили изменения. И разумность из глаз — долой. Пускай помучаются над выяснением причины, сподвигнувшей новичка на отчаянный шаг. Шестого за время, прошедшее с переведения ее на новую базу.
Она мечтала, молила… но боги были глухи к ее мольбам. Поэтому она посылала благо людям. Тем, кто даже не достоин ее дара. В слепой надежде, что кто-нибудь увидит, заметит, поймет… Но никто не видел или не хотел видеть, что приставленные к ней наблюдатели сгорают на работе. Или дар вновь и вновь подводил свою обладательницу.
Но она по-прежнему желала. Неистово желала того, на что посылала этих человеческих юнцов. Посылала, чтобы они насладились ее мечтой, чтобы хоть куму-то повезло в этой жизни… А ее смерть… ее смерть — ее несбыточная мечта! — подождет. Ведь еще стольким людям надо показать истинное чудо.
Страница 2 из 2
