Волки

К Ерофею идти надо. Облаву делать.

Ерофей встретил их неприветливо. Окинув похмельным хмурым взглядом толпу баб — мужиков в деревне после войны было раз-два и обчёлся, да и те либо старые, либо квёлые, либо увечные, — он зачерпнул снега, растёр им изрядно помятое лицо и только после этого заговорил.

— А я ведь предупреждал, что лес долго терпеть не будет. Да вы как с цепи сорвались, били всё, что шевелится… Вот лес и начал бить вас в ответ!

— Дети гибнут, Ерофей, — тихо сказала Февронья. И повторила с упором, словно хотела донести до лесничего какую-то им одним понятную мысль:

— Дети!

— А лесу всё едино, что дитё, что взрослый… Ладно! — оборвал самого себя лесник.

— Завтра пойдём, едва светать начнёт. Все пойдём, кто ходить может.

Февронья с видимым облегчением кивнула и увела баб обратно в деревню, не сказав больше ни слова. Только на повороте, прежде чем скрыться из глаз, обернулась — и кивнула во второй раз, ободряя. И одобряя. А Ерофей, повздыхав, отправился к себе в сторожку — чистить свою безотказную «Тулку». На початую бутылку «беленькой» он даже не взглянул, хотя выпить хотелось страшно: понимал, что утренняя облава — не потеха. А он и трезвый-то с одной рукой — что половинка настоящего охотника; пьяный же и вовсе ноль. Без палочки.

Ровно в полночь к нему в дверь постучали. Громко и требовательно. Отложив начищенное едва ли не до зеркального блеска ружьё в сторону, Ерофей кряхтя выбрался из-за стола и, набросив на плечи ватник, отправился открывать.

Во дворе его ждали волки. Три огромных матёрых зверя сидели перед дверью в ряд, выжидательно глядя на вышедшего к ним человека, и в глазах у них не было ни страха, ни угрозы. Как и в глазах Ерофея, без удивления взиравшего на странную эту делегацию.

— Утром будет облава, — вдоволь насмотревшись, спокойно сказал Ерофей.

— Уводите своих. И как можно дальше.

— Ты ведь тоже «свой», — также спокойно сказал ему средний волк.

— Неужели пойдёшь против семьи?

— Теперь моя семья — здесь, — ответил, ни секунды не колеблясь, Ерофей.

— Поэтому да, пойду.

— Их капкан оставил тебя без лапы, забыл? — усмехнулся волк справа.

— А их медики спасли мне жизнь, когда «семья» бросила меня в лесу умирать. Я бы сдох там, если бы меня не нашла бабка Февронья и не отнесла бы в больницу. А потом она выхаживала меня, как родного, и научила быть человеком.

— Вот только ты — не человек, — оскалил в усмешке свои устрашающие клыки средний.

— Я был им сорок лет, — упрямо тряхнул головой Ерофей.

— И потому перестал быть волком? — неприятно сощурился правый, и только теперь в его взгляде и интонации появилась явственная угроза. Средний волк дёрнулся, словно хотел предупредить — или остановить — его, но не успел. Ерофей шагнул вперёд, сбрасывая с плеч ватник, и процедил, сощурившись столь же неприятно:

— А ты проверь.

Правый волк не столько вскочил, сколько перетёк в боевую стойку, принимая вызов. Средний и левый, не произнёсший за всю эту чудную беседу ни слова, поднялись и отошли в сторонку, освобождая место. На несколько мгновений всё замерло, как на фотоснимке. А потом правый волк напружинился, вздыбив шерсть на загривке — и серой тенью, молниеносным прыжком покрыв разделявшее их расстояние, обрушился на человека… … Утром, ещё до свету, собравшиеся на облаву деревенские обнаружили перепаханный, словно взрывом снаряда, двор Ерофея. И валявшегося посреди него дохлого волка, с разорванной до самого позвоночника глоткой. Всё вокруг было залито уже замёрзшей кровью, но тела лесника нигде найти не смогли. На бабку Февронью старались не смотреть, помня, что Ерофей был для неё пусть приёмным, но всё-таки сыном. А если бы посмотрели, то увидели бы в её глазах не горе от потери близкого человека, а — радость, вспыхнувшую в них после того, как она осмотрела мёртвую зверюгу. И убедилась, что все четыре лапы у волка целы.

Облава по понятным причинам в тот день не состоялась. А назавтра выяснилось, что надобность в ней и вовсе отпала: из соседней деревни сообщили, что видели большую стаю волков, уходившую из наших лесов на север. Вёл эту стаю огромный зверь, скакавший на трёх лапах. И с совершенно человеческими глазами.