Роберт боялся лежать в больнице. Когда он был совсем маленький, мама рассказывала: они лежали в больнице вместе, но теперь это не разрешается.
Добавить в моё избранное
6 мин, 33 сек 13923
В остальном контракт был написан на удивление ясно и чётко. Чистая работа, подумал Ллевеллин с уважением, тамошние юристы знают своё дело.
Он надеялся, что дорога до места назначения будет не слишком долгой и выматывающей.
Реальность оказалась несколько иной, чем он себе представлял. Сразу после ознакомления с контрактом — ещё не подписанным — ему дали, вернее, подсунули небольшой аккуратный листок с несколькими строчками текста. Беглый взгляд вниз: «С условиями транспортировки ознакомлен». Что? Транспортировки меня?
Ему не завязывали глаза — дали подышать через маску. Больше Ллевеллин ничего не помнил, пока на месте назначения его не разбудил тихий шелестящий голос — без интонаций: - — просыпайтесь рабочая сила номер 76 тысяч сто три!
Ллевеллин, конечно, не понял, что это за номер. С тех пор у него было достаточно времени, чтобы всё это выучить. Своё второе имя. И несложные правила типа «не разговаривать никогда, кроме случаев крайней необходимости».
Мама обняла Роберта в холле больницы и почти не вымученно улыбнулась. «Ты уже совсем взрослый», кажется, хотела она сказать. Но не сказала, потому что зачем повторять одно и то же по многу раз?
— Я буду приходить к тебе по вечерам… … каждый вечер… … но только если, ну понимаешь, если врачи разрешат… … будь умницей.
«Я постараюсь», — прошептал Роберт маме и хотел уткнуться лицом в её шейную косынку, но почему-то этого не сделал.
Роберт проснулся от собственного крика.
Его папу вызвали какие-то странные существа, и ему было плохо.
Они его не бьют, но издеваются каким-то другим способом — Роберт не может понять, о чём речь! Его папу бьёт током? Сейчас он должен починить для них какую-то машину, но этот ток не просто ток, вокруг много сухого и очень колючего снега, и Роберт чувствует, что такой снег не растает никогда. Невидимый ток, но там ещё какая-то гадость — зелёная и одновременно невидимая, — хотя все знают, что так не бывает, — и смертельно опасная.
Роберт кричал, и синий фонарь за окном больницы качался от ветра, и ветки деревьев скреблись, как когти. Потом мальчик перестал слышать и эти звуки, и собственный крик.
Боль и колючий сухой снег. Боль, и вот эта громада вездехода, внутри которого что-то, кому нужна твоя боль. Оно неживое, но если оно насытится твоей — человеческой — болью, то там внутри что-то щёлкнет, скрипнет и заработает. Как уже было однажды. Необъяснимо.
Ллевеллина потом хором хвалили молчаливые работодатели — как замечательного мастера. Который справился с такой безнадежно сложной задачей.
Да — но ценой боли… а как будет сейчас?
Неожиданное тепло охватило плечи, потом голову. Ллевеллин вдруг ясно увидел, откуда идут проблемы вездехода и что надо делать. Он сможет это починить на месте.
Боль отступила. Вездеход возвышался бездушной громадой, безразличной к человеческим эмоциям.
Ллевеллин работал, понимая, что тёплого облака больше нет рядом. И это к лучшему, потому что оно и не должно было появляться здесь: слишком опасно, особенно для тёплого облака. Особенно если это облако кажется таким родным.
Мама говорила: знаешь, а ведь твой папа тоже не служил в армии. Он совсем не хотел идти на войну — но, кажется, война и армия по нему очень соскучились… Папа, скажет Роберт, когда Ллевеллин вернётся. А я без тебя однажды лежал в больнице, и мне не было страшно. Совсем ничуточки. Но это днём, а потом я заснул… Мне казалось, что я долго летел через ледяной ветер, — а может, космос, — чтобы тебе помочь. И я понял, что это неправильная Монголия. Ведь я же теперь почти вырос, я знаю, что до настоящей Монголии не надо лететь через чёрные вихри с багровыми искрами и серебряными молниями… Я много узнал за то время, что тебя с нами не было, папа. И я вырос почти на три дюйма, вот мама тоже не верит, но почему-то сейчас не смеётся.
Не уезжай туда больше, пожалуйста, скажет Роберт.
Но сначала вернись.
Он надеялся, что дорога до места назначения будет не слишком долгой и выматывающей.
Реальность оказалась несколько иной, чем он себе представлял. Сразу после ознакомления с контрактом — ещё не подписанным — ему дали, вернее, подсунули небольшой аккуратный листок с несколькими строчками текста. Беглый взгляд вниз: «С условиями транспортировки ознакомлен». Что? Транспортировки меня?
Ему не завязывали глаза — дали подышать через маску. Больше Ллевеллин ничего не помнил, пока на месте назначения его не разбудил тихий шелестящий голос — без интонаций: - — просыпайтесь рабочая сила номер 76 тысяч сто три!
Ллевеллин, конечно, не понял, что это за номер. С тех пор у него было достаточно времени, чтобы всё это выучить. Своё второе имя. И несложные правила типа «не разговаривать никогда, кроме случаев крайней необходимости».
Мама обняла Роберта в холле больницы и почти не вымученно улыбнулась. «Ты уже совсем взрослый», кажется, хотела она сказать. Но не сказала, потому что зачем повторять одно и то же по многу раз?
— Я буду приходить к тебе по вечерам… … каждый вечер… … но только если, ну понимаешь, если врачи разрешат… … будь умницей.
«Я постараюсь», — прошептал Роберт маме и хотел уткнуться лицом в её шейную косынку, но почему-то этого не сделал.
Роберт проснулся от собственного крика.
Его папу вызвали какие-то странные существа, и ему было плохо.
Они его не бьют, но издеваются каким-то другим способом — Роберт не может понять, о чём речь! Его папу бьёт током? Сейчас он должен починить для них какую-то машину, но этот ток не просто ток, вокруг много сухого и очень колючего снега, и Роберт чувствует, что такой снег не растает никогда. Невидимый ток, но там ещё какая-то гадость — зелёная и одновременно невидимая, — хотя все знают, что так не бывает, — и смертельно опасная.
Роберт кричал, и синий фонарь за окном больницы качался от ветра, и ветки деревьев скреблись, как когти. Потом мальчик перестал слышать и эти звуки, и собственный крик.
Боль и колючий сухой снег. Боль, и вот эта громада вездехода, внутри которого что-то, кому нужна твоя боль. Оно неживое, но если оно насытится твоей — человеческой — болью, то там внутри что-то щёлкнет, скрипнет и заработает. Как уже было однажды. Необъяснимо.
Ллевеллина потом хором хвалили молчаливые работодатели — как замечательного мастера. Который справился с такой безнадежно сложной задачей.
Да — но ценой боли… а как будет сейчас?
Неожиданное тепло охватило плечи, потом голову. Ллевеллин вдруг ясно увидел, откуда идут проблемы вездехода и что надо делать. Он сможет это починить на месте.
Боль отступила. Вездеход возвышался бездушной громадой, безразличной к человеческим эмоциям.
Ллевеллин работал, понимая, что тёплого облака больше нет рядом. И это к лучшему, потому что оно и не должно было появляться здесь: слишком опасно, особенно для тёплого облака. Особенно если это облако кажется таким родным.
Мама говорила: знаешь, а ведь твой папа тоже не служил в армии. Он совсем не хотел идти на войну — но, кажется, война и армия по нему очень соскучились… Папа, скажет Роберт, когда Ллевеллин вернётся. А я без тебя однажды лежал в больнице, и мне не было страшно. Совсем ничуточки. Но это днём, а потом я заснул… Мне казалось, что я долго летел через ледяной ветер, — а может, космос, — чтобы тебе помочь. И я понял, что это неправильная Монголия. Ведь я же теперь почти вырос, я знаю, что до настоящей Монголии не надо лететь через чёрные вихри с багровыми искрами и серебряными молниями… Я много узнал за то время, что тебя с нами не было, папа. И я вырос почти на три дюйма, вот мама тоже не верит, но почему-то сейчас не смеётся.
Не уезжай туда больше, пожалуйста, скажет Роберт.
Но сначала вернись.
Страница 2 из 2
