Дом оказался более старым, чем я думал. Но я не торговался — с муниципалитетом не поторгуешься, даже если дом трижды выморочный. Да и что цена по сравнению с ощущением подлинной старины, без подкрашенных состаривающими красками нелепостей новоделов? А ветхость… Все можно исправить. Прогнившие полы — заменить. Стены и потолки — укрепить. И даже мебели найдется применение. Я собирался подлатать, и расставить все эти старые гардеробы, гарнитуры, покрывшиеся патиной шкафы в одном месте.
Добавить в моё избранное
6 мин, 8 сек 5682
Припрятав добычу прямо в чреве инструмента, он, как ни в чем не бывало, сел рядом с клавесином, и принялся облизывать свой мех, умываясь, и ухмыляясь.
Проклятье! — прокричал я, но было поздно. Дверца закрылась так быстро, как будто ее тянула скрытая пружина. Дохлая мышь оказалась запертой внутри клавесина.
Ночью я проснулся, разбуженный тихой музыкой.
В полной темноте, в отведенной ему комнате, в окружении безмолвных чудищ из дерева и стекла, играл клавесин. Я узнал музыку, это был, кажется, Реквием Гайдна.
Завороженный, я смотрел на медленно вращавшуюся под действием раскручивавшейся пружины латунную рукоять. Он заработал!
Чтобы не нарушить своим вторжением нежданное таинство, я тихонько присел в кресло поодаль. Музыка была великолепна, настоящая, живая, сохранившая в себе мастерство исполнения неизвестного мне музыканта из прошлого, при помощи механической магии перенесшего свою душу в валики с зубцами, которые в этот момент пришли в движение, и, в свою очередь, оживили невидимые молоточки, которые деликатно касались струн, повинуясь заложенной в механизм последовательности.
Потом музыка смолкла. Я бросился к инструменту, и с остервенением крутил рукоятку завода, но клавесин в эту ночь больше не зазвучал.
— Я помню этот инструмент, я уже приходил его чинить, давно, — мастер теребил седые усы.
— В самом деле?
— Этот инструмент — трофейный. Предыдущий хозяин привез его в сорок пятом, из капитулировавшей Шпандау. Клавесин уже тогда был сломан.
— Вы починили его?
— Увы, нет. Инструмент устроен непросто. Я не смог его разобрать. А ломать он мне запретил, слишком оказался ценен для него этот клавесин.
— Теперь вы можете его разобрать. Внутри — дохлая мышь, — при этих моих словах старик с удивлением — и еще чем-то — во взгляде посмотрел на меня.
— Прошу извинить меня. Я не буду. Он не хотел этого.
— Но теперь хозяин клавесина — я. Как и всего дома.
— Я понимаю, как вам достался дом. Из-за того, что хозяин пропал без вести, — в голосе мастера явственно звучала горечь.
— Вы правы. Но что вы прикажете делать властям? Ломать дом? Сжигать вещи?
— Ломать. Сжигать, — и старик встал, чтобы уйти.
В дверях он остановился:
— Клавесин играл ночью, накануне которой хозяина видели в последний раз. Вы, наверное, не поймете меня, мой отказ, мои предрассудки. Прошу не винить меня. Всего хорошего, — и он ушел.
А вечером пришла ты. И опять я услышал все, что уже слышал от тебя множество раз.
Ты пахла какими-то новыми духами, острый мускусный их запах угнетал меня не менее, чем твои обвиняющие слова. И эта нелепая шляпка с тонким черным перышком, все время нашего разговора ты не сняла ее, подчеркнуто-чужая, пришедшая, чтобы уйти. Почему ты не могла уйти просто так, без отвратительной сцены, без оглушительной изобличающей речи разгневанной мещанки, решившей, что ее чувства обмануты?
Перед тем, как уйти, зайди в комнату с клавесином. Я надеялся, что он станет так же дорог тебе, как и мне, ищущему покоя в жизни. Окажи мне последнюю честь, взгляни на комнату и инструмент, — произнес я, когда ты, не в силах более кричать, опустилась на стул в прихожей. Ты посмотрела на меня взглядом, полным презрения и… жалости?
Теперь мне все равно.
Я слушаю чудесную музыку, льющуюся из клавесина, и некто невидимый, кажется, нажимает на черные и белые клавиши, а на него, хитро улыбаясь и топорща усищи, смотрит кот, правый глаз — солнце, а левый — луна. Шляпка, нелепая шляпка с тонким черным перышком в моих руках.
Скоро настанет утро.
Проклятье! — прокричал я, но было поздно. Дверца закрылась так быстро, как будто ее тянула скрытая пружина. Дохлая мышь оказалась запертой внутри клавесина.
Ночью я проснулся, разбуженный тихой музыкой.
В полной темноте, в отведенной ему комнате, в окружении безмолвных чудищ из дерева и стекла, играл клавесин. Я узнал музыку, это был, кажется, Реквием Гайдна.
Завороженный, я смотрел на медленно вращавшуюся под действием раскручивавшейся пружины латунную рукоять. Он заработал!
Чтобы не нарушить своим вторжением нежданное таинство, я тихонько присел в кресло поодаль. Музыка была великолепна, настоящая, живая, сохранившая в себе мастерство исполнения неизвестного мне музыканта из прошлого, при помощи механической магии перенесшего свою душу в валики с зубцами, которые в этот момент пришли в движение, и, в свою очередь, оживили невидимые молоточки, которые деликатно касались струн, повинуясь заложенной в механизм последовательности.
Потом музыка смолкла. Я бросился к инструменту, и с остервенением крутил рукоятку завода, но клавесин в эту ночь больше не зазвучал.
— Я помню этот инструмент, я уже приходил его чинить, давно, — мастер теребил седые усы.
— В самом деле?
— Этот инструмент — трофейный. Предыдущий хозяин привез его в сорок пятом, из капитулировавшей Шпандау. Клавесин уже тогда был сломан.
— Вы починили его?
— Увы, нет. Инструмент устроен непросто. Я не смог его разобрать. А ломать он мне запретил, слишком оказался ценен для него этот клавесин.
— Теперь вы можете его разобрать. Внутри — дохлая мышь, — при этих моих словах старик с удивлением — и еще чем-то — во взгляде посмотрел на меня.
— Прошу извинить меня. Я не буду. Он не хотел этого.
— Но теперь хозяин клавесина — я. Как и всего дома.
— Я понимаю, как вам достался дом. Из-за того, что хозяин пропал без вести, — в голосе мастера явственно звучала горечь.
— Вы правы. Но что вы прикажете делать властям? Ломать дом? Сжигать вещи?
— Ломать. Сжигать, — и старик встал, чтобы уйти.
В дверях он остановился:
— Клавесин играл ночью, накануне которой хозяина видели в последний раз. Вы, наверное, не поймете меня, мой отказ, мои предрассудки. Прошу не винить меня. Всего хорошего, — и он ушел.
А вечером пришла ты. И опять я услышал все, что уже слышал от тебя множество раз.
Ты пахла какими-то новыми духами, острый мускусный их запах угнетал меня не менее, чем твои обвиняющие слова. И эта нелепая шляпка с тонким черным перышком, все время нашего разговора ты не сняла ее, подчеркнуто-чужая, пришедшая, чтобы уйти. Почему ты не могла уйти просто так, без отвратительной сцены, без оглушительной изобличающей речи разгневанной мещанки, решившей, что ее чувства обмануты?
Перед тем, как уйти, зайди в комнату с клавесином. Я надеялся, что он станет так же дорог тебе, как и мне, ищущему покоя в жизни. Окажи мне последнюю честь, взгляни на комнату и инструмент, — произнес я, когда ты, не в силах более кричать, опустилась на стул в прихожей. Ты посмотрела на меня взглядом, полным презрения и… жалости?
Теперь мне все равно.
Я слушаю чудесную музыку, льющуюся из клавесина, и некто невидимый, кажется, нажимает на черные и белые клавиши, а на него, хитро улыбаясь и топорща усищи, смотрит кот, правый глаз — солнце, а левый — луна. Шляпка, нелепая шляпка с тонким черным перышком в моих руках.
Скоро настанет утро.
Страница 2 из 2
