Давно это случилось… Он вышел к летнему кафе, босиком, с диковатым взглядом, небритый и худой. В нашем городке, где все друг друга знали — если не по именам, то в лицо — он был чужаком и вдобавок чужаком неприятным.
Добавить в моё избранное
17 мин, 35 сек 17168
И приговор — в одно слово: «Отказано».
— И вы ушли?
— А что мне оставалось? Почему-то больше всего обидно было, что вот так… бумажкой отшили… С тех пор и скитаюсь… Я вот подумал только, если кто-нибудь из живых за меня помолится — искренне, всем сердцем — то, может, Бог меня простит? Пожалуйста! Земля меня уже не носит… Куда мне идти? Неужели обратно — в ад?
Вместо ответа отец резко отодвинул от себя вазочку. Мама слабо улыбнулась и махнула рукой. Почему она просто не сказала: «Хорошо»? Мама не верила в Бога и обещание помолиться ни к чему ее не обязывало. Возможно, постеснялась отца.
Фредерик облизал губы.
— Ладно. Спасибо, что выслушали.
Он попятился, натыкаясь на стулья, и пятился до самого выхода из кафе, а потом развернулся и зашагал по залитой ослепительным солнцем дороге.
— Я помолюсь за вас, — крикнула Миа ему вслед.
Фредерик обернулся.
— Спасибо, девочка.
Отец скривился, как от зубной боли, и помахал официанту, видимо, желая попросить счет.
— Это черт знает, что такое, — проворчал он.
— Столько психов развелось, нормальным людям деться некуда.
— И правда, — поддакнула ему мама.
Мы с Миа переглянулись.
Не прошло и трех минут, как моя сестренка попросилась в туалет.
— Ну, иди, — разрешила мама.
— Я боюсь одна.
— Я провожу, — вызвался я.
Как мы бежали! Только пыль вилась золотым облаком, скрывая тощую фигуру Фредерика, маячившую впереди. Мы почти догнали его у перекрестка, когда свет вдруг побелел и странная, глухая тишина объяла все вокруг.
Там, на пустынной развилке, нам явился ангел — очень необычный ангел. Бескрылый, он замер на секунду в прыжке, изогнувшись грациозно и распушив хвост, а после мягко приземлился на все четыре лапы. Густая шерсть сверкала серебром, так что казалось, будто его окружает сияющая аура. Медовые глаза лучились спокойной мудростью. Усы чутко подергивались.
Каждая шерстинка его блистала так, что хотелось зажмуриться. Подушечки лап не тонули в пыли. Лучезарная кошка как будто парила над дорогой в облаке жемчужного света.
Она потянулась и села, окутав себя роскошным хвостом, и навострила уши. Я видел, как Фредерик застыл на полушаге и — простерся ниц.
— Добро пожаловать в рай, — сказал кошачий ангел.
— Но, мои грехи… — промямлил Фредерик.
— Уныние, гордыня… да, и самоубийство? Самоубийц не пускают в рай!
— В человеческий — нет. Для людей все это важно. А для нас существует только один грех — плохое обращение с кошками.
— Я никогда не обижал кошек.
— Хочешь быть человеком-праведником в нашем раю? Тогда милости просим. Только имей в виду, что кошки у нас — главные, а люди им служат… Тебя это не смущает?
— Нет!
— Ну что ж, тогда идем.
Кошка грациозно потянулась и шмыгнула в кусты. Фредерик поднялся и, отряхнув брюки, последовал за ней. Померк удивительный свет. Мы с сестренкой опасливо приблизились и осторожно, замирая при каждом шорохе, раздвинули ветви боярышника. Позади кустарника тянулся старый забор, черный от дождей, кое-где со следами зеленой краски — но высокий и крепкий. Как раз в том месте, где исчез бродяга, оказалась калитка. Малозаметная, обвитая диким вьюнком… Я подергал — заперто.
Много лет спустя, я спрошу сестру:
— А ты и правда за него молилась?
— Ну, совсем чуть-чуть, — смутившись ответит она.
— Я и не умела толком. Просто подумала: пусть у него все будет хорошо. А ведь так и получилось, скажи?
— Да, — соглашусь я, — лучше не бывает.
— И вы ушли?
— А что мне оставалось? Почему-то больше всего обидно было, что вот так… бумажкой отшили… С тех пор и скитаюсь… Я вот подумал только, если кто-нибудь из живых за меня помолится — искренне, всем сердцем — то, может, Бог меня простит? Пожалуйста! Земля меня уже не носит… Куда мне идти? Неужели обратно — в ад?
Вместо ответа отец резко отодвинул от себя вазочку. Мама слабо улыбнулась и махнула рукой. Почему она просто не сказала: «Хорошо»? Мама не верила в Бога и обещание помолиться ни к чему ее не обязывало. Возможно, постеснялась отца.
Фредерик облизал губы.
— Ладно. Спасибо, что выслушали.
Он попятился, натыкаясь на стулья, и пятился до самого выхода из кафе, а потом развернулся и зашагал по залитой ослепительным солнцем дороге.
— Я помолюсь за вас, — крикнула Миа ему вслед.
Фредерик обернулся.
— Спасибо, девочка.
Отец скривился, как от зубной боли, и помахал официанту, видимо, желая попросить счет.
— Это черт знает, что такое, — проворчал он.
— Столько психов развелось, нормальным людям деться некуда.
— И правда, — поддакнула ему мама.
Мы с Миа переглянулись.
Не прошло и трех минут, как моя сестренка попросилась в туалет.
— Ну, иди, — разрешила мама.
— Я боюсь одна.
— Я провожу, — вызвался я.
Как мы бежали! Только пыль вилась золотым облаком, скрывая тощую фигуру Фредерика, маячившую впереди. Мы почти догнали его у перекрестка, когда свет вдруг побелел и странная, глухая тишина объяла все вокруг.
Там, на пустынной развилке, нам явился ангел — очень необычный ангел. Бескрылый, он замер на секунду в прыжке, изогнувшись грациозно и распушив хвост, а после мягко приземлился на все четыре лапы. Густая шерсть сверкала серебром, так что казалось, будто его окружает сияющая аура. Медовые глаза лучились спокойной мудростью. Усы чутко подергивались.
Каждая шерстинка его блистала так, что хотелось зажмуриться. Подушечки лап не тонули в пыли. Лучезарная кошка как будто парила над дорогой в облаке жемчужного света.
Она потянулась и села, окутав себя роскошным хвостом, и навострила уши. Я видел, как Фредерик застыл на полушаге и — простерся ниц.
— Добро пожаловать в рай, — сказал кошачий ангел.
— Но, мои грехи… — промямлил Фредерик.
— Уныние, гордыня… да, и самоубийство? Самоубийц не пускают в рай!
— В человеческий — нет. Для людей все это важно. А для нас существует только один грех — плохое обращение с кошками.
— Я никогда не обижал кошек.
— Хочешь быть человеком-праведником в нашем раю? Тогда милости просим. Только имей в виду, что кошки у нас — главные, а люди им служат… Тебя это не смущает?
— Нет!
— Ну что ж, тогда идем.
Кошка грациозно потянулась и шмыгнула в кусты. Фредерик поднялся и, отряхнув брюки, последовал за ней. Померк удивительный свет. Мы с сестренкой опасливо приблизились и осторожно, замирая при каждом шорохе, раздвинули ветви боярышника. Позади кустарника тянулся старый забор, черный от дождей, кое-где со следами зеленой краски — но высокий и крепкий. Как раз в том месте, где исчез бродяга, оказалась калитка. Малозаметная, обвитая диким вьюнком… Я подергал — заперто.
Много лет спустя, я спрошу сестру:
— А ты и правда за него молилась?
— Ну, совсем чуть-чуть, — смутившись ответит она.
— Я и не умела толком. Просто подумала: пусть у него все будет хорошо. А ведь так и получилось, скажи?
— Да, — соглашусь я, — лучше не бывает.
Страница 5 из 5
