Вода… Эта вода похожа на ртуть. Я ступаю в нее каждое утро, и мне всегда кажется, что, скатываясь, тяжелые гладкие капли непременно оставят на коже следы. Разрезая темную поверхность, я вижу, как подрагивает рогоз, цепляясь сонными головами за дымные клочья неторопливого утреннего тумана. Проплываю еще немного, разворачиваюсь, ныряю. Расходящаяся волна привычно качает тонкие стрелы осоки.
Добавить в моё избранное
8 мин, 4 сек 8212
Я спускаюсь сюда нечасто, и мне всегда кажется, что она может не пожелать выпустить меня обратно. Разрезая прохладную поверхность, я вижу, как трепещет рогоз, цепляясь сонными головками за последние клочья утреннего тумана. Проплываю еще немного, разворачиваюсь, ныряю. Расходящаяся волна привычно качает тонкие стрелы осоки.
На круглые камни сотней потоков обрушивается вода. Отяжелевшие волосы облепляют мне спину, щекочут бедра. Истертые ступени быстро намокают и становятся скользкими. Я осторожно нащупываю шершавые доски подошвами и поднимаюсь вверх, к оплетенному серебристым плющом крыльцу. Я ничего не запираю, когда отправляюсь к воде. Но сейчас дверь почему-то захлопнута, и даже крошечная — на уровней коленей — калитка старательно прикрыта. Ветер. На перилах расселась огромная уродливая бабочка, коричневая с желтоватыми разводами на мохнатой спине. Эти разводы напоминают череп. Омерзительное создание, она часто прилетает на свет и громко стрекочет у лампы, которую я по вечерам выношу на крыльцо. Когда становится темно, лес словно придвигается к дому, и не видно даже пруда. Я люблю ночь и, если бы не эти бабочки, ходила бы купаться по вечерам.
Вечерние сумерки не такие, как утренние. Они теплые и дышат спокойствием. По утрам бывает холодно, вода выглядит странной, и иногда мне кажется, что я постепенно схожу с ума. Как будто что-то стирается из памяти, кусочками. Сколько времени я провожу у пруда? Я доплываю до середины, один раз погружаюсь в воду и направляюсь обратно к берегу. Даже туман не успевает рассеяться полностью, когда я поднимаюсь по ведущей к крыльцу лестнице. И, возвращаясь в дом, нахожу повсюду следы чужого присутствия. Мужскую одежду, которую давно убирала в шкаф, обнаруживаю вновь разбросанной по комнатам, грязные полотенца в кухне и ванной, горки выбитого из трубки пепла на подоконниках, раскрытые книги на ковре. И бумагу.
Исписанные листы покрывают столешницу небрежным веером. Это не мой почерк, это писала не я, но мне кажется, что я когда-то это уже читала. Недорассказанная, непрочувствованная история. Не моя. В который раз начинаю сгребать бумагу в угол стола и в который раз замечаю, что листов стало больше. Мой таинственный гость продолжает рассказывать. Но нет, повествование не становится интереснее. Оно по-прежнему напоминает плохую театральную постановку. Картонные декорации, бездушные марионетки. Как жаль. Я с досадой хватаю лежащую рядом ручку: «Бред. И я такое уже читала. Скучно».
В кухонном шкафу опять плесневеет забытая краюшка. Это монастырский хлеб, его продает пожилая женщина в деревне. Однажды, проезжая мимо, я хотела купить у нее каравай, но она, увидев, что я остановилась и направляюсь в ее сторону, закричала, замахала руками и грохнулась прямо в пыль. Я вскочила на велосипед и умчалась. Так и не знаю, что с ней случилось. Я плохо понимаю местный язык.
Жители деревни невежественны и чересчур набожны. Иногда я вижу их издалека, на дороге и в лесу: они отворачиваются и крестятся; ведь я не из здешних краев. И я не хожу больше в деревню — за продуктами стала ездить в город. Он не так далеко, и там никто не обращает на меня внимания. Даже хорошо, что не приходится много разговаривать; последнее время я совсем растеряна. И даже боюсь. Эти провалы в памяти, появляющиеся из ниоткуда вещи. И дурацкая история, написанная чужим почерком. Мелким и некрасивым. Мне хотелось бы рассказать ее по-другому. Я слышала, что у людей бывают раздвоения личности, и они не помнят половины того, что делают. Просто так, без причины. Такая болезнь. После завтрака я, пожалуй, еще раз искупаюсь. И не забыть взять этот хлеб. Вдруг в пруду будут утки.
Господи, я, наверное, больна.
Эта вода похожа на струящийся по ветру шелк. Солнце прошивает ее серебром и золотом, и кажется, что если в нее войти, можно вспыхнуть пламенем. Только холодным. Я не собирался сегодня опять купаться, но отчего-то оказываюсь у пруда. Круглые камни на берегу обжигают подошвы, и стекающая с меня вода высыхает почти мгновенно. Протестующе шелестит рогоз, тонкие стрелы осоки раздвигаются, и появляется что-то темное. Я роняю полотенце, с любопытством прищуриваюсь.
Искрящуюся поверхность разрезает крупная утка. Расходящаяся волна нарушает подрагивающий рисунок солнечных бликов. Серая с рябью птица наклоняет голову, заинтересованно косит на меня ярко-коричневым глазом. Никогда не видел в этом пруду ничего живого. Я поднимаю полотенце и обнаруживаю под ним ссохшийся кусок монастырского каравая. Как кстати я принес его сюда. Черствый хлеб крошится плохо; утка кружит у берега, ждет. Я ломаю и рву краюшку на бесформенные куски.
Первый ловится на лету. Не дожидаясь, пока птица его проглотит, кидаю второй. Он оказывается немного в стороне и, быстро размякнув, начинает погружаться. Утка бросается следом, промахивается жадно раскрытым клювом и, решительно дернув пестрой макушкой, ныряет.
Что-то меняется на поверхности воды; я не успеваю поймать, что именно.
На круглые камни сотней потоков обрушивается вода. Отяжелевшие волосы облепляют мне спину, щекочут бедра. Истертые ступени быстро намокают и становятся скользкими. Я осторожно нащупываю шершавые доски подошвами и поднимаюсь вверх, к оплетенному серебристым плющом крыльцу. Я ничего не запираю, когда отправляюсь к воде. Но сейчас дверь почему-то захлопнута, и даже крошечная — на уровней коленей — калитка старательно прикрыта. Ветер. На перилах расселась огромная уродливая бабочка, коричневая с желтоватыми разводами на мохнатой спине. Эти разводы напоминают череп. Омерзительное создание, она часто прилетает на свет и громко стрекочет у лампы, которую я по вечерам выношу на крыльцо. Когда становится темно, лес словно придвигается к дому, и не видно даже пруда. Я люблю ночь и, если бы не эти бабочки, ходила бы купаться по вечерам.
Вечерние сумерки не такие, как утренние. Они теплые и дышат спокойствием. По утрам бывает холодно, вода выглядит странной, и иногда мне кажется, что я постепенно схожу с ума. Как будто что-то стирается из памяти, кусочками. Сколько времени я провожу у пруда? Я доплываю до середины, один раз погружаюсь в воду и направляюсь обратно к берегу. Даже туман не успевает рассеяться полностью, когда я поднимаюсь по ведущей к крыльцу лестнице. И, возвращаясь в дом, нахожу повсюду следы чужого присутствия. Мужскую одежду, которую давно убирала в шкаф, обнаруживаю вновь разбросанной по комнатам, грязные полотенца в кухне и ванной, горки выбитого из трубки пепла на подоконниках, раскрытые книги на ковре. И бумагу.
Исписанные листы покрывают столешницу небрежным веером. Это не мой почерк, это писала не я, но мне кажется, что я когда-то это уже читала. Недорассказанная, непрочувствованная история. Не моя. В который раз начинаю сгребать бумагу в угол стола и в который раз замечаю, что листов стало больше. Мой таинственный гость продолжает рассказывать. Но нет, повествование не становится интереснее. Оно по-прежнему напоминает плохую театральную постановку. Картонные декорации, бездушные марионетки. Как жаль. Я с досадой хватаю лежащую рядом ручку: «Бред. И я такое уже читала. Скучно».
В кухонном шкафу опять плесневеет забытая краюшка. Это монастырский хлеб, его продает пожилая женщина в деревне. Однажды, проезжая мимо, я хотела купить у нее каравай, но она, увидев, что я остановилась и направляюсь в ее сторону, закричала, замахала руками и грохнулась прямо в пыль. Я вскочила на велосипед и умчалась. Так и не знаю, что с ней случилось. Я плохо понимаю местный язык.
Жители деревни невежественны и чересчур набожны. Иногда я вижу их издалека, на дороге и в лесу: они отворачиваются и крестятся; ведь я не из здешних краев. И я не хожу больше в деревню — за продуктами стала ездить в город. Он не так далеко, и там никто не обращает на меня внимания. Даже хорошо, что не приходится много разговаривать; последнее время я совсем растеряна. И даже боюсь. Эти провалы в памяти, появляющиеся из ниоткуда вещи. И дурацкая история, написанная чужим почерком. Мелким и некрасивым. Мне хотелось бы рассказать ее по-другому. Я слышала, что у людей бывают раздвоения личности, и они не помнят половины того, что делают. Просто так, без причины. Такая болезнь. После завтрака я, пожалуй, еще раз искупаюсь. И не забыть взять этот хлеб. Вдруг в пруду будут утки.
Господи, я, наверное, больна.
Эта вода похожа на струящийся по ветру шелк. Солнце прошивает ее серебром и золотом, и кажется, что если в нее войти, можно вспыхнуть пламенем. Только холодным. Я не собирался сегодня опять купаться, но отчего-то оказываюсь у пруда. Круглые камни на берегу обжигают подошвы, и стекающая с меня вода высыхает почти мгновенно. Протестующе шелестит рогоз, тонкие стрелы осоки раздвигаются, и появляется что-то темное. Я роняю полотенце, с любопытством прищуриваюсь.
Искрящуюся поверхность разрезает крупная утка. Расходящаяся волна нарушает подрагивающий рисунок солнечных бликов. Серая с рябью птица наклоняет голову, заинтересованно косит на меня ярко-коричневым глазом. Никогда не видел в этом пруду ничего живого. Я поднимаю полотенце и обнаруживаю под ним ссохшийся кусок монастырского каравая. Как кстати я принес его сюда. Черствый хлеб крошится плохо; утка кружит у берега, ждет. Я ломаю и рву краюшку на бесформенные куски.
Первый ловится на лету. Не дожидаясь, пока птица его проглотит, кидаю второй. Он оказывается немного в стороне и, быстро размякнув, начинает погружаться. Утка бросается следом, промахивается жадно раскрытым клювом и, решительно дернув пестрой макушкой, ныряет.
Что-то меняется на поверхности воды; я не успеваю поймать, что именно.
Страница 2 из 3
