Алка с брезгливым ужасом рассматривала себя в зеркало. Ведь ещё три дня назад было всё нормально. А сейчас… Оплыли бока, вздулась грудь. Постоянная одышка обесцветила румянец. Веки налились желтоватой отёчностью. Хоть килограмм теней наложи — не вернуть взгляду глубину и загадку. А губы… Что за мерзкая клякса? Уродина. Дали б, гады, хоть выспаться по-человечески. Нет же — орут, гремят, носятся. День и ночь, день и ночь… Не-на-ви-жу!
Добавить в моё избранное
6 мин, 39 сек 8331
— Чегой-то она прямо на земле разлеглась? Утро, роса.
— Так покойничкам простуда пох… Ночью, поди, пришла.
— Не! Живая! Только бледная. Глянь, в рубашке больничной. Простыню там же стащила.
Женщина открыла глаза, и Хрипой с напарником Рыло даже отпрянули. Словно хрустальная, небесная синева. Лучистые потоки любви. Не место этой девке здесь, не место. Ба, да она с дитём… — Слышь, Рыло? Пошли-ка отсюдова.
— Погоди. Ты откуда здесь, милая? Звать как?
— Молчит. Наверное, из психинтерната смылась. Помнишь, зимой двух баб искали? Эта оттуда ж… — Да ты чего, Хрипой? Их же там того! Стерилизуют, как кошек. Раз с дитём, значит, не оттедова. Ты тут побудь, а я до Сопли слетаю. Возьму у неё тряпок каких-нить. Ещё Савельича позову. Пускай он решает, как быть.
Хрипой нашёл ржавое погнутое ведро и уселся на него в тени бревенчатой стены. Закурил. Женщина, приподнявшись на локте, стала кормить младенца. Хрипой засмотрелся. Таяли в солнечном свете бесцельные и мутные годы, уносились с табачнымным дымом кражи, отсидки на зоне, драки, поножовщина и бесконечные запои. Куда-то ушли из памяти два покойника, которых Хрипой урыл лично, за просто так.
— Вот, Савельич, смотри сам. Может, оставим? По ходу — немая. Пусть на вокзале с нашими милостыню просит. С дитём больше дадут.
Савельич молчал, тёр короткопалой рукой под рубашкой, там, где у всех людей находилось сердце. По общему мнению, этого органа у смотрящего за вокзальными попрошайками вовсе не было. Хитёр и лют Савельич. А ещё мстителен.
— Эй, я шмотки принесла, — просипела Сопля, туберкулёзница. Худющее нечто с дряблыми, складчатыми щеками. И сразу зашлась в лающем кашле.
— Брысь, заррраза… Не видишь, дитё тут, — озлился Савельич.
— Бабки из карманов! Ну? Живо! А ты, Сопля, вали отсюдова. Всем передашь, чтоб эту девку не трогали. Пусть одевается, деньги берёт и мотает куда подальше. Хрипой, проводишь. На полицейском посту Жердяю скажешь, что наша. Пусть билет без документов поможет купить. Усёк?
Женщина будто не слышала, смотрела на младенческое личико. Но ребёнок вдруг повернул головку и глянул на отшепенцев, на «дары», сложенные возле материнской головы. Обнажились беззубые дёсны крохотного рта. Батюшки, улыбается, что ли? Савельич ощутил небывалую лёгкость в груди. Сопля сама не заметила, как исчезла боль, рвущая лёгкие. Рыло разогнул скрюченную артритом ногу и ступил наземь… Алка стояла у фонтана, зачарованная мелодичными всхлипами водяных струек.
Прошедшие годы разродились счастливым покоем. Уходили ленивые снегопады, меняясь на весеннюю кружевную зелень. Цветочно-травяные ковры и осенние лиственные пожары.
О чём ещё вспомнить-то? Ну, ошиблась разок. Закружилась в разгульном ритме жизни студенческой общаги. Забеременела и сама боялась себе в этом признаться. Врала всем подряд.
Зато теперь у неё Ванечка. Мальчик — солнечный лучик. Там, где он, всё хорошо, всё правильно.
Не болели ребятишки в детсадовской группе.
Внезапно, на удивление всему городку, отремонтировали дом, в котором Алкиной семье дали комнату, а позже квартиру.
Соседи-старожилы, те, кому уже за семьдесят, бодры, здоровы и приветливы.
Церковь вот недавно отстроили на бывшем пустыре. Новый храм, ненамоленный, а уже чудеса случались.
Вернулся живым и невредимым Петька из седьмой квартиры. А ведь был отправлен в одну из горячих точек даже в плену побывал.
Каждый день бегал по утрам врач-пенсионер Артур, махал им с Ванечкой рукой при встрече. Когда они только въехали в свою комнату, от бедолаги все доктора отказались — рак в четвёртой стадии.
Недавно в телепередаче говорили, что конец света ожидается. Вот ерунда-то! Не бывать этому. Алка знает, что таких, как её Ванечка, много. Живут себе в разных частях Земли и словно небо над собой поддерживают.
Вон идут — Ванечка и Костя. Сын и муж. Раньше его почему-то Хрипым звали. Лица заговорщицкие.
— Мама, мы вертолёт купили! Сейчас запускать будем!
— Выпросил… — смущённо улыбнулся муж.
— Сказал, очень нужно. Мол, должен этот вертолёт встретиться с каким-то спутником, который может упасть неправильно, на город. Ну и чего, запускаем? А кто ж, если не мы, всех спасёт?
Ванечка долго и пристально, не по-детски серьёзно, смотрел в праздничную синеву. Жужжание моторчика стало еле слышным, затем стихло. Игрушка словно растворилась в небе… Нет, не вернётся на землю игрушечный вертолёт. Да оно и не нужно…
— Так покойничкам простуда пох… Ночью, поди, пришла.
— Не! Живая! Только бледная. Глянь, в рубашке больничной. Простыню там же стащила.
Женщина открыла глаза, и Хрипой с напарником Рыло даже отпрянули. Словно хрустальная, небесная синева. Лучистые потоки любви. Не место этой девке здесь, не место. Ба, да она с дитём… — Слышь, Рыло? Пошли-ка отсюдова.
— Погоди. Ты откуда здесь, милая? Звать как?
— Молчит. Наверное, из психинтерната смылась. Помнишь, зимой двух баб искали? Эта оттуда ж… — Да ты чего, Хрипой? Их же там того! Стерилизуют, как кошек. Раз с дитём, значит, не оттедова. Ты тут побудь, а я до Сопли слетаю. Возьму у неё тряпок каких-нить. Ещё Савельича позову. Пускай он решает, как быть.
Хрипой нашёл ржавое погнутое ведро и уселся на него в тени бревенчатой стены. Закурил. Женщина, приподнявшись на локте, стала кормить младенца. Хрипой засмотрелся. Таяли в солнечном свете бесцельные и мутные годы, уносились с табачнымным дымом кражи, отсидки на зоне, драки, поножовщина и бесконечные запои. Куда-то ушли из памяти два покойника, которых Хрипой урыл лично, за просто так.
— Вот, Савельич, смотри сам. Может, оставим? По ходу — немая. Пусть на вокзале с нашими милостыню просит. С дитём больше дадут.
Савельич молчал, тёр короткопалой рукой под рубашкой, там, где у всех людей находилось сердце. По общему мнению, этого органа у смотрящего за вокзальными попрошайками вовсе не было. Хитёр и лют Савельич. А ещё мстителен.
— Эй, я шмотки принесла, — просипела Сопля, туберкулёзница. Худющее нечто с дряблыми, складчатыми щеками. И сразу зашлась в лающем кашле.
— Брысь, заррраза… Не видишь, дитё тут, — озлился Савельич.
— Бабки из карманов! Ну? Живо! А ты, Сопля, вали отсюдова. Всем передашь, чтоб эту девку не трогали. Пусть одевается, деньги берёт и мотает куда подальше. Хрипой, проводишь. На полицейском посту Жердяю скажешь, что наша. Пусть билет без документов поможет купить. Усёк?
Женщина будто не слышала, смотрела на младенческое личико. Но ребёнок вдруг повернул головку и глянул на отшепенцев, на «дары», сложенные возле материнской головы. Обнажились беззубые дёсны крохотного рта. Батюшки, улыбается, что ли? Савельич ощутил небывалую лёгкость в груди. Сопля сама не заметила, как исчезла боль, рвущая лёгкие. Рыло разогнул скрюченную артритом ногу и ступил наземь… Алка стояла у фонтана, зачарованная мелодичными всхлипами водяных струек.
Прошедшие годы разродились счастливым покоем. Уходили ленивые снегопады, меняясь на весеннюю кружевную зелень. Цветочно-травяные ковры и осенние лиственные пожары.
О чём ещё вспомнить-то? Ну, ошиблась разок. Закружилась в разгульном ритме жизни студенческой общаги. Забеременела и сама боялась себе в этом признаться. Врала всем подряд.
Зато теперь у неё Ванечка. Мальчик — солнечный лучик. Там, где он, всё хорошо, всё правильно.
Не болели ребятишки в детсадовской группе.
Внезапно, на удивление всему городку, отремонтировали дом, в котором Алкиной семье дали комнату, а позже квартиру.
Соседи-старожилы, те, кому уже за семьдесят, бодры, здоровы и приветливы.
Церковь вот недавно отстроили на бывшем пустыре. Новый храм, ненамоленный, а уже чудеса случались.
Вернулся живым и невредимым Петька из седьмой квартиры. А ведь был отправлен в одну из горячих точек даже в плену побывал.
Каждый день бегал по утрам врач-пенсионер Артур, махал им с Ванечкой рукой при встрече. Когда они только въехали в свою комнату, от бедолаги все доктора отказались — рак в четвёртой стадии.
Недавно в телепередаче говорили, что конец света ожидается. Вот ерунда-то! Не бывать этому. Алка знает, что таких, как её Ванечка, много. Живут себе в разных частях Земли и словно небо над собой поддерживают.
Вон идут — Ванечка и Костя. Сын и муж. Раньше его почему-то Хрипым звали. Лица заговорщицкие.
— Мама, мы вертолёт купили! Сейчас запускать будем!
— Выпросил… — смущённо улыбнулся муж.
— Сказал, очень нужно. Мол, должен этот вертолёт встретиться с каким-то спутником, который может упасть неправильно, на город. Ну и чего, запускаем? А кто ж, если не мы, всех спасёт?
Ванечка долго и пристально, не по-детски серьёзно, смотрел в праздничную синеву. Жужжание моторчика стало еле слышным, затем стихло. Игрушка словно растворилась в небе… Нет, не вернётся на землю игрушечный вертолёт. Да оно и не нужно…
Страница 2 из 2
