Шебуршуша

Хлопаю дверью, гремлю кастрюлями на кухне, бросаю на пол чистые тарелки. Мне нравится, как с весёлым звоном они разлетаются на множество маленьких кусочков. Раньше ты бы мне этого не позволила, а теперь лежишь и голову повернуть лень. Как можно столько спать? И этот смрад, ужасный смрад. Так пахнут дохлые крысы, если заваляются где-нибудь в углу. Я помню, ещё в старом бревенчатом доме, как громко стучал, помогал хозяину их разыскивать.

Дохлые крысы? Баба Оля! Ты что? А как же Валька? Её не дождёшься?

Срываю с комода Валькину фотографию. Она разбивается об пол, размётывая во все стороны брызги прозрачных стёклышек. Катаюсь на потолочной люстре.

Что же делать? Не смотри на меня так, баба Оля.

Весь вечер гремлю и громыхаю, сбрасываю со своих мест всё, что попадётся, скриплю половицами, вою в водопроводных трубах.

Водопроводных? Это поднимет и мёртвого. Так, на кухню, срываю кран, из обломанной трубы вырывается фонтанчик, окунаюсь, брызгаю во все стороны. Если нет молока, достанет воды. Теперь в ванную. Вот, натворил! Бросаю на пол шланг от душа, вода подтекает под коврик. Потом сижу на комоде и наблюдаю, как выползает и растёт из-под двери в ванную лужа, соединяется с ручейком, текущим из кухни, сначала робко, а потом напористо заполняет собою весь пол, поднимается. Баба Оля уже вся промокла, и не встаёт, значит?

Звонок, кто-то пришёл. Мы гостей не ждали. Бросаю в закрытую дверь пустое ведро. Вот, я тоже умею звонить, почище некоторых. Голоса за дверью, не слышно, что говорят. Шаги. Уходят прочь. Так вам и надо, нечего шастать по ночам. Ох, баба Оля, баба Оля, и на кого ж ты меня… Опять звонок, молчу. Чего греметь? Хозяйку уже не поднимешь. Кроме соседки Марии и не заглядывал никто, да и та представилась не так давно, и Оля затосковала совсем, всё глядела на Вальку, ждала, что та навестит старуху-мать. Куда там. А теперь гляди, сколько гостей навалило. Да только нет тут никого. Кто вас услышит?

Скрежет, адский скрежет. Входная дверь распахивается. Скорее в шкаф, прижаться к теплому дереву и замереть. Голоса. Выглядываю в щель. Ходят, брезгливо закрывая носы рукавами. Надо же трое молодцев и все, как на подбор одеты в одинаковые, серые одёжи, шапки смешные на головах. Тетя Сара с нижнего этажа с зятем своим. Ещё соседи. Никак поминать Олю пришли.

— Это, хозяйка? — спрашивает Сару один из молодцев.

— Да, — дрожащим голосом отвечает Сара.

— Давно умерла, — пожимает плечами молодец, — а говорите, только сегодня вода заливать стала.

— Точно, сегодня, ещё тут такой тарарам весь вечер был, что мы грешным делом подумали, что Ольга с ума сбрендила, хотели скорую вызывать.

— Вызывайте, сантехника ещё. Квартиру нужно опечатать. У неё родственники есть?

— Да, дочка, только мы её давно тут не видели. Совсем мать забросила, а ведь живёт на соседней улице. Бесстыдница. Ох, Оля, Оля! Страх-то, какой!

— Ладно вам, выйдем, нечем дышать, напишете показания. Сантехника вызвали?

— Да кто ж его найдёт?

— Ищите, или стояк перекройте кто-нибудь.

Гости убрались восвояси. Перестала подниматься вода. Гляжу в щель, а там Олины глаза. Закрыть побрезговали. Эх, люди, люди. Холодно с вами. Распластываюсь по деревянному днищу, согреваюсь и проваливаюсь в забытье.

Кто это там шебуршится? Выглядываю из шкафа. Сухо, бабы Оли на прежнем месте и след простыл, а толстенная тётка с туго затянутым на голове черным хвостом шваброй машет. Подкрадусь ка я к ней сзади, хвост причешу. На тебе, повернулась. Валька? Олин гребень падает на пол. Так вот во что превратилась крепкая с тугими косами девица. Помнишь, как ты высмеивала мать, когда она оставляла мне на ночь блюдце с молоком, говорила, чтобы задобрить Шушу. А ты, глупая, скривив гнусную гримасу вертела пальцем у виска. Эх ты! Седина в волосах пробивается, а души так и не нажила. Бросила мать одну умирать. А ведь сама постареешь, и дети от тебя отрекутся, уж я-то знаю, такой грех без наказания не оставят. Шуша много таких наглых рож перевидал на своём веку. Приходит собаке собачья смерть. Только ради Оли тебя не трогал. А теперь… телефон?

Ишь ты трубку сняла, будто и впрямь здесь хозяйка.

— Да, я. Продаётся квартира… Продаётся??? Ах, вот ты чего удумала! Мать, поди, как только вчера на погост снесли, а ты уже продаётся? Ну, держись!

Предвкушая сладостную месть, зарываюсь в шкафу, напитаться силами от старого, но веками живого и тёплого дерева. Мне без него никак, без дерева, истончусь совсем. Жду.

Наконец, когда гаснет свет и Валька, без озарения совести укладывается спать в Олину кровать, я выползаю наружу. Просачиваюсь под входную дверь. До мусоропровода рукой подать. Забираюсь в смердящую трубу. А, вот шерохтят, рыжие твари, вы-то мне и нужны. Все сюда, собирайтесь. Ох, как повеселимся! Валька с детства боится вас до смерти.