Анастасия выросла без мамы. Промучившись долго, умерла та при родах, оставив малышку на попечение отца и кормилицы, специально выделенной из домашней челяди. Отец ее, Ефим Кузьмич Дронов, был человеком занятым, в меру скрытным и суровым. В те давние времена, будучи владельцем такого большого разнообразного хозяйства, другим невозможно было бы быть. В редкие свободные часы он брал дочурку на руки и принимался ее воспитывать, что выражалось в долгих и скучных нравоучительных разговорах. Как и всякому ребенку, такая система воспитания Анастасии не нравилась, и она к отцу особенных родственных чувств не питала.
Добавить в моё избранное
5 мин, 21 сек 18474
Анастасия, любившая кормилицу, как свою мать, не на шутку встревожилась.
— Василиса, дорогая, что с тобой произошло, почему ты выглядишь такой подавленной? — ластясь к ней, выпытывала Настя.
— Да это все она, — неохотно проговорила старушка, по опыту уже зная, что от воспитанницы так просто не отделаться.
— Кто?
— Царевна с картины.
— С какой картины? — Анастасия совсем забыла и о картине, и о происшествии, связанном с ней.
— Центральная царевна с той картины, что висела у тебя. Она уже целую неделю, каждую ночь все настойчивее приглашает меня к себе, туда, в картину. Иногда она выходит из нее, садится на мое любимое кресло и долго, молча, сидит. А сегодня ночью она до того распоясалась, что, устроившись удобно в кресле, велела мне подать ей кофею.
— Василиса, ну это же невозможно. Как можно уйти в картину?
— Да, наверно, ты права, дорогая, — неожиданно охотно согласилась кормилица.
Анастасия внимательно посмотрела ей в лицо. Лицо старушки было, с точки зрения безжалостной молодости, ужасным. Оно было все покрыто частой сеткой неглубоких морщин. Она хотела прочитать на нем, что думает кормилица, что ее тревожит. Но, на сей раз, оно было непроницаемым, хранило печать безмятежности и полного покоя. Это было лицо человека, принявшего свое окончательное решение.
Завтрак в тот день, несмотря на кажущееся спокойствие нянечки, проходил в некотором напряжении, хотя Настя изо всех сил старалась развеселить кормилицу.
Ночь Анастасия провела ужасно. То ли переутомилась, то ли жуткие рассказы Василисы давали о себе знать. Сон подступал какими-то обрывками, едва начинала засыпать, как неведомая сила будто подбрасывала ее. Она вздрагивала, просыпалась, долго и мучительно всматривалась в неясные тени, мечущиеся по потолку и стенам. И стоило закрыть глаза, как откуда-то наползали на нее страшные морды неведомых тварей, они лезли к ее лицу и ей в нос ударял запах падали и гнили. Доведенная до отчаяния, несколько раз за ночь Анастасия вставала, долго бродила по комнате, обдумывая происходящие события, подходила к столу, наливала из графина холодную воду и пила большими глотками.
А на следующий день кормилица к завтраку не вышла. Встревоженная девушка, подгоняемая недобрыми предчувствиями, бросилась к ней в комнату. Василисы в комнате не было, таинственным образом исчезла со стены и картина. И больше никто и никогда не видел и не слышал ни о Василисе, ни о картине.
— Василиса, дорогая, что с тобой произошло, почему ты выглядишь такой подавленной? — ластясь к ней, выпытывала Настя.
— Да это все она, — неохотно проговорила старушка, по опыту уже зная, что от воспитанницы так просто не отделаться.
— Кто?
— Царевна с картины.
— С какой картины? — Анастасия совсем забыла и о картине, и о происшествии, связанном с ней.
— Центральная царевна с той картины, что висела у тебя. Она уже целую неделю, каждую ночь все настойчивее приглашает меня к себе, туда, в картину. Иногда она выходит из нее, садится на мое любимое кресло и долго, молча, сидит. А сегодня ночью она до того распоясалась, что, устроившись удобно в кресле, велела мне подать ей кофею.
— Василиса, ну это же невозможно. Как можно уйти в картину?
— Да, наверно, ты права, дорогая, — неожиданно охотно согласилась кормилица.
Анастасия внимательно посмотрела ей в лицо. Лицо старушки было, с точки зрения безжалостной молодости, ужасным. Оно было все покрыто частой сеткой неглубоких морщин. Она хотела прочитать на нем, что думает кормилица, что ее тревожит. Но, на сей раз, оно было непроницаемым, хранило печать безмятежности и полного покоя. Это было лицо человека, принявшего свое окончательное решение.
Завтрак в тот день, несмотря на кажущееся спокойствие нянечки, проходил в некотором напряжении, хотя Настя изо всех сил старалась развеселить кормилицу.
Ночь Анастасия провела ужасно. То ли переутомилась, то ли жуткие рассказы Василисы давали о себе знать. Сон подступал какими-то обрывками, едва начинала засыпать, как неведомая сила будто подбрасывала ее. Она вздрагивала, просыпалась, долго и мучительно всматривалась в неясные тени, мечущиеся по потолку и стенам. И стоило закрыть глаза, как откуда-то наползали на нее страшные морды неведомых тварей, они лезли к ее лицу и ей в нос ударял запах падали и гнили. Доведенная до отчаяния, несколько раз за ночь Анастасия вставала, долго бродила по комнате, обдумывая происходящие события, подходила к столу, наливала из графина холодную воду и пила большими глотками.
А на следующий день кормилица к завтраку не вышла. Встревоженная девушка, подгоняемая недобрыми предчувствиями, бросилась к ней в комнату. Василисы в комнате не было, таинственным образом исчезла со стены и картина. И больше никто и никогда не видел и не слышал ни о Василисе, ни о картине.
Страница 2 из 2
