Кровь и темнота

Я закрывал глаза и попадал во тьму.

Я открывал глаза, и попадал во тьму.

Может сейчас мне снится, что я не сплю. А может я умер и попал в ад.

загрохотали засовы на двери. От этого лязга я вынырнул из дремоты и забился в угол, звеня своей цепью по бетонному полу. Я был прикован. Второй конец цепи был где-то посередине комнаты, но у меня не возникало желания выходить из своего угла.

Вспыхнула голая лампочка под потолком. Я зажмурился от яркого света.

Не знаю, сколько я тут пробыл. Когда под рукой нет часов, начинает казаться что времени не существует вовсе. Я просто лежал, ползал, спал, не спал.

А теперь дверь открылась, и человек направился ко мне.

В другой ситуации в первую очередь я восхитился бы его внешностью. Он был высок, черноволос и широкоплеч. Когда он подошел ближе, я смог рассмотреть, что один глаз его был изумрудно-зелёным, а второй — янтарно карим. Удивительной красоты человек вряд ли страдал от недостатка внимая у женщин (или мужчин). Так зачем ему понадобился я?

Он присел рядом со мной и зачем-то погладил по голове.

— А ты держишься молодцом, — холодным высоким голосом сказал он.

Я не сводил с него глаз.

Я гадал, что меня ждёт дальше. Не в качестве же домашней зверушки он меня тут держит.

Я готовился к худшему.

И всё-таки.

— Может, вы меня отпустите, а? — осипшим от длительного молчания голосом спросил я.

Человек рассмеялся.

— А ты забавный, — прекратив веселье, сказал он.

— Меня зовут Себастьян.

Я молчал, продолжая сверлить его взглядом.

Себастьян открыл принесенный им чемодан.

— Знаешь, — говорил он.

— До тебя тут было много людей. Но ни один не справился. Говорят, что судьба посылает нам испытания только потому, что мы можем с ними справиться. И если ты не справляешься — значит, ты слаб.

Он склонился над чемоданом и извлёк оттуда шприц.

Я запаниковал и забился ещё дальше в угол.

— Ну-ну, не стоит бояться, — прошептал Себастьян мне на ухо, мёртвой хваткой сжав мои руки и вгоняя иглу мне в сонную артерию.

— Это милосердие.

Я очнулся от нестерпимой боли.

Мои ноги грели, как будто с них сняли кожу.

Меня била лихорадка.

Я сел на отчего-то мокром полу, вглядываясь в темноту и пытаясь рассмотреть свои ноги. Ничего не выходило.

Меня трясло всё сильнее, а боль нарастала.

Тело содрогнулось в рвотном позыве, пищевод обожгло желудочным соком, и я сплюнул его в сторону. Одному богу было известно, сколько дней я не ел — желудок был пуст.

Трясущимися руками я попробовал ощупать ноги.

Так и есть.

Под моими пальцами скользили горячие сосуды и мышцы.

Живое мясо.

Мои ноги освежевали от ступни до колена.

Я взвыл от боли и отчаяния.

Я понял, что пол мокрый от моей крови. В ней-то я и сидел.

В луже собственной крови.

В тёмном подвале неизвестно где.

Прикованный за шею огромной тяжелой цепью. На столько тяжелой, что я не мог встать.

Я кричал и кричал изо всех сил, звал на помощь.

Помогите!

Кто-нибудь!

Пожар!

На что там ещё люди могут отозваться.

Но меня или никто не слышал, или никто не хотел помогать.

Я сорвал голос.

Я ползал по холодному бетону, пытаясь найти хоть что-нибудь, кроме темноты и крови. И в другом углу я нашел. Матрас и пустое ведро, видимо, для справления нужд.

Заботливый.

Ебучий заботливый психопат.

Я залез на матрас, согнув ноги в коленях и стараясь ни к чему не прикасаться оголённым мясом.

Паника спала, и я потерял сознание.

Я очнулся. Глаз не открывал, потому что в этом не было смысла. Ещё пару минут я надеялся, что мне приснился кошмар и я сейчас в своей спальне. Но в воздухе витал запах крови и сырости, и ноги всё ещё болели. Хотя, к этой боли я уже привык, и она как-то отошла на второй план.

Я просто лежал и думал.

Я думал о проблемах. У меня больше не было проблем. Меня не беспокоила скучная работа и мизерная зарплата. Меня не беспокоили старые обои в моей квартирке и дребезжащий холодильник. Меня не беспокоила больше моя девушка-истеричка. И не беспокоила та милашка с автомойки. Меня не беспокоило то, что я не смог самореализоваться и что моя жизнь не соответствовала моему внутреннему состоянию.

Не то, что бы я решил все эти проблемы.

Они просто потеряли свою важность.

Осталась только одна — на моих ногах больше нет кожи, и никогда не будет. Даже если я каким-то чудом выйду отсюда живым, моя жизнь не станет такой, как была.

Здесь и сейчас моя жизнь полностью соответствовала моему внутреннему состоянию. Внутри меня и снаружи не было ничего.