Quest

В это время я обычно завершаю работу. Усаживаюсь в старое кресло, курю и созерцаю проделанный путь. Затем не спеша вычищаю палитру, мою кисти, оборачиваю их в бумагу, чтобы не теряли форму — и расставляю по привычным обиталищам. Это занимает около часа… за этот час небо перекрашивается из ультрамарина в тиноиндиго. А в тот вечер, покуда я приводился в порядок, ещё и налетели тучки. Посыпало мокрым бисером… Аромат свежего кофе вытеснил запахи лака и красок. Я перебазировался на широкий подоконник, распахнул запыленное стекло. Добыл из пачки последнюю сигарету (не есть хорошо, придётся вылезать под сырость… ). Чёрная ароматная горечь вперемежку с затяжками постепенно возвращала в привычную обыденность. Гул ума затихал, уступая место нирване. Победу релакса закрепили остатки коньяка. Ровный шорох дождя по листве, вечерняя свежесть — бальзам после полутора недель работы в четырнадцать часов кряду! Да и картина была почти готова — оставался лёгкий валёр, и пара завершающих аккордов.

Фонари за окном раскинули оранжевые купола и отсвечивают причудливыми бликами в чёрном маслянистом асфальте. Маленькая одинокая фигурка на набережной, поднятый ворот… странно, замечаю её не первый вечер. Сознание вновь окутывает мистическая полудрёма, навеянная дождливой ночью. Э, нет! На сегодня хватит! Накидываю на полотно холстину — иначе глаза так и будут возвращаться в работу, и выбегаю под дождь. Табак и алкоголь имеют неприятное обыкновение заканчиваться в неподходящий момент!

Гул супермаркета — отрезвляющая таблетка. Я ныряю в толпу и некоторое время бесцельно блуждаю по лабиринту эскалаторов, переходов, больших залов и кабинетных отдельчиков. Наконец самсара выносит меня к бару. Уютная бухточка с негромкой музыкой, где можно не торопясь угостить себя очередной порцией чего-нибудь спиртосодержащего перед погружением в океан заваленных снедью прилавков. Когда сияющая мишурой утроба выплёвывает меня наружу — в сумке приятно позвякивает. Закуриваю перед окончательным возвращением, и вновь вижу одинокий силуэт у парапета.

Что потянуло тогда подойти? Наверное какое-то стовосьмое чувство. При ближайшем рассмотрении это оказалась промокшая девушка, миленькая, но с каким-то отсутствующим взглядом. Помню, тогда и возникло удивительное чувство знакомости — даже чуть не ляпнул банальное: «мысваминигденевстречались». Профессиональная память художника никогда ещё не подводила меня. Но странно, в тот момент я не мог вспомнить… и это — интриговало. На вполне неуклюжие попытки заговорить она не отреагировала никак. Вот тут это самое стовосьмое и подсказало верный путь — правду. Я рассказал, что мои окна выходят на набережную, и я вижу который уж вечер, одинокую фигурку на пустынной мостовой — наверное это не моё дело, но может быть я могу чем-то помочь? И показал на распахнутые створки — вон там, на пятом этаже. Она словно проснулась… слабая улыбка мелькнула по бледным губам. Сомнение угадалось в едва уловимом движении плеч, покачала головой. Тем не менее ты промокла уже вся… здесь недалеко, горячий чай — обеспечен, а набережную из окна видно ещё даже лучше — не отступал я. В глазах мелькнула искорка интереса. Она вновь передёрнула плечами, но уже зябко. Хорошо… Мы познакомились, пока поднимались в мастерскую:

— Жанна.

— Сальвадор Дали, — вырвалось как-то само.

Оглянулась с шутливым сомнением, — ты сбрил знаменитые усы, дон Сальвадор? До именитого мэтра мне было много дальше, чем отсюда до солнечной Испании, но первоначальная неловкость растаяла как дым сигареты. Среди творческого бедлама отыскался фен, которым я обычно подсушивал акварель и темперу, и пока моя новая знакомая жужжала им в ванной, я быстро изготовил глинтвейн — самое надёжное лекарство после промозглой сырости. Спустя десяток минут мы уже покоились в уютных креслах… Тогда я смог внимательно рассмотреть свою странную знакомую. Явный отпечаток внутреннего напряжения очертил тёмные круги под глазами — неудачный роман? потеря близких? болезнь? Я не торопился её расспрашивать. Гораздо более меня занимал вопрос — где я мог её видеть? Калейдоскоп бомонда, улей офисов, ровный поток встречных лиц в метро — память лихорадочно перебирала всевозможные комбинации. Не то! Всё было не то! Постепенно я сдался. Жанна же с интересом взирала на мастерскую. Я, по случаю, снимал её у своего друга, пока тот вершил доллары за океаном. Стены увешаны «шедеврами» — его и моими, а стеллажи полны причудливых изваяний, разнообразных художественных причиндалов, лаки, краски, кисти. Друг собирал эту коллекцию по мирам и весям, но никогда не заботился о прядке, мне же за суетой дел насущных было попросту некогда. Так что подивиться там было чему — от гротескных африканских масок до всякого рода металлического хлама, из которого он впоследствии варил сюрреалистические фигуры непонятного никому назначения.

Итак, мы сидели, пили глинтвейн, а я рассказывал про своего друга-творца. Немного о себе…