Сантойа

Маргарита идет мимо, выпрямившись — теперь можно ходить прямо. Мне отмщение, сказал Бог. Мне, думает Маргарита, а не ему. Он даже за собственного сына не отомстил — какой Он после этого Господь?

Дома Долорес стискивает руки, дрожит под шалью:

— Это ты их?

— Я, — без улыбки, в голосе — спокойная гордость, как и подобает мужчине.

У фонтана мать ребенка — того, что унесли с берега, тихого, зелено-бледного, с волосами-сосульками — вцепилась Маргарите в плечи и воет:

— Один у меня остался! О дин! Всех извела, и его изведешь? Не тронь, не тронь, ради Матери святой!

— Ты мне-то с чего это говоришь? — Маргарита отстраняется.

— Ты это Всаднику скажи!

Голос у нее дрожит.

— Ты ему теперь жена! Чем ты ему за заплатила там, на дороге, ведьма? Что ему дала? Ты жена ему, так скажи! Скажи! Один у меня остался, маленький! — крик сбивается, захлебывается, становится рыданием.

Люди стоят полукругом, смотрят и не вмешиваются. Чужую месть надо уважать; это между семьями. Старики уткнулись в карты.

— Ты своего мужа не удержала, когда он на охоту за чужими юбками ездил — нет? Не усмотрела! — кричит в ответ Маргарита, и в голосе ее — страх и безнадежность.

— А сама считаешь, я Всадника удержу? Думаешь, я смерть могу отговорить?

Думаешь, я могу?

Она садится на край фонтана. Закрывает лицо руками. Люди расходятся. Только блестящее солнце давит ей на плечи.

Черная тетка лихорадка пришла ниоткуда, вцепилась гниющими пальцами в ребенка, последнего наследника Сантойа. Позвали лекаря, послали в Асталуэго за лучшим магиком — но пока магик добирался, болезнь стащила мальчика с кроватки и унесла.

Маргарита нарвала для Долорес цветов, купила сладостей, у бродячего торговца ухватила ожерелье из ярких камешков.

— Лола, сестричка. Смотри, что я принесла. Давай забудем все, давай, чтоб было как раньше.

— Ты чудовище, — плачет Долорес.

— Ты мне не сестра, ты ему теперь сестра.

Маргарита роняет руки:

— А как же? Что же я должна была делать?.

Но Долорес не отвечает. Ее тошнит, тошнит от тоски.

— Ведь за тебя же, — беспомощно говорит Маргарита.

К Корбино Сантойа она приходит сама. Тот сидит на кладбище, всматривается в свежие камни.

— Узнаешь меня?

Он кивает.

— Все мои дети, — говорит он.

— Нельзя сражаться с женщинами. Женщины честно не воюют.

— Ты сказал бы это сыновьям. До того, как они пришли в мой дом. Я мстила, как могла.

Корбино нечего сказать. Его беда: он понимает.

— У вендетты будет имя: Вальдано.

— У смерти будет имя, — хрипло говорит старик. Но его Маргарита убивать не станет. Сам прыгнет в седло позади Всадника.

И только женщины будут его оплакивать, а женщин — чего бояться?

У смерти будет имя. Не век же ей ходить безымянной.

Маргарита сидит на крыльце своего дома; пальцы ее скребут по крыльцу, по земле рядом, зачерпывают камешки, стискивают.

Моя месть справедлива, моя рука чиста, и благословен Тот, кто ее направил.

Так говорят в их краях, когда вендетта закончена.

Страшное, скомканное лицо у Маргариты, будто у горгульи, охраняющей церковь.

Моя месть справедлива, думает она. Но руки не чисты, на них кровь. И на платье тоже. Кровь, которая стекала между ног Долорес, резко, смертельно побелевшей.

И благословен Тот… Она хотела, наверное, что-то сказать, может быть, проклясть ее, Маргариту — хотя куда уж дальше. Но голос отнялся раньше, и закатились глаза, обнажая белки. А Маргарита все смотрела на кровь, стекающую из лона сестры. Кинулась остановить, но было поздно, красный поток все хлестал, пока не опустошил Долорес, не вымыл из нее остатки жизни.

Моя месть справедлива… Все мужчины Сантойа, сказала она Всаднику.

Другой бы ничего — а Долорес он забрал.

Маргарита сидит на крыльце опустевшего дома, перебирает острые камешки, втискивает в ладонь. Губы ее шевелятся, повторяя одно и то же имя.

В семье Вальдано нет сыновей.