Кирпич

Колька постарше, ему почти четырнадцать. Коротко стриженный блондин с белесыми бровями, которые из-за загорелой кожи кажутся седыми. У Кольки обветренное лицо осыпанное веснушками и морщинки в уголках рта. Смотрит он хитро, с прищуром, деловито посапывая отцовской папиросой.

— Вадька! Чего отстал?

— Да еду, еду, — бурчу я, наседая на тугие педали, — долго еще в горку-то?

— Ты ехай, ехай, глядишь и приедешь, — хохочет Колька, — Макс, ну, ты готов получить по черепу? Макс?

— Отвали.

— Говорят, лучше чтоб углом бил, так сразу помрешь!

Макс вжал голову в плечи. И без того сутулая спина сгорбилась еще больше. Сейчас он был похож на хорька в очках, балансирующего в велосипедном седле. Полосатые штаны и стрижка ·под ежикЋ только усиливала это сходство. На его плечах мотылялся бесформенный рыбацкий рюкзак с неожиданно прямоугольным дном. Там был кирпич.

Мы свято верили: у того, кто везет кирпич шансов остаться целым на порядок меньше. Конечно, статистикой, доказывающей это, мы не располагали, но разбитой ключицы Кирилла, довезшего в июне кирпич до места, нам было вполне достаточно. Потому смотрели мы сейчас на Макса, как на жертвенное животное, ведомое на убой. Мифы об его обреченности несколько смягчали наш страх. А для чего еще нужны суеверия?

На пляже у озера ждали еще семеро. Все из соседних сел. Нас они встретили воинственным улюлюканьем. Сняв обувь, мы вышли на раскаленный песок и, определившись с местом, мгновенно окопались по щиколотки.

— Ну? Кто сегодня бросает? — спросил косой парень из Вязовки.

— Я, — пробубнил Макс.

— Как тебя звали-то, смертник? — косой скрестил на груди руки.

— А тебя? Думаешь, я один рискую без башки остаться?

На пляже воцарилось гробовое молчание.

Макс расстегнул рюкзак и достал пожелтевший силикатный кирпич. Я увидел брызги запекшейся крови, почерневшие от времени, а также аккуратно выведенные фломастером имена тех, на кого кирпич когда-то упал. За семь лет, что существует наша игра, имен набралось не так уж и много. Двоих ребят я не знаю, это совсем ранние, говорят один из них от удара помер; еще одному, Витьке, кирпич упал на ногу, отбив ноготь на пальце, в июне ключицу раздробило Кириллу… а год назад наш карающий камень рухнул на голову дворняжке по кличке Бакс. Собачья агония продолжалась четверть часа. Потом Бакс умер. Мы спрятали его в яме, в пролеске, впредь договорившись, что если такое произойдет с кем-то из нас, мы обязуемся падшего похоронить и никогда, ни при каких обстоятельствах, никому об этом не рассказывать.

— Напоминаю правила! — рявкнул Колька.

— С места сходить нельзя, голову закрывать руками нельзя, взгляд поднимать нельзя, с собой кирпич забирает тот, рядом с кем он упал. Макс, готов?

Белый как привидение Макс кивнул и, глубоко вздохнув, приготовился к броску.

— Давай! — взвигнул косой.

Кирпич взлетел.

Я зажмурил глаза, словно это могло защитить мою черепушку от взметнувшегося в воздух четырехкилограммового прямоугольника. Голова наклонилась сама собой, выставляя кверху беззащитный затылок. Как мне хотелось сейчас закрыться руками! Но нет! Пальцы крепко вцепились в резинку шорт. Правила нарушать нельзя, иначе кирпич будут бросать заново.

Я попытался вспомнить какую-нибудь молитву, но в голову совершенно ничего не приходило. Сейчас уже должен ударить. Вот-вот. Хоть бы в землю. Пожалуйста! Я готов был скулить. Только страх показаться трусом удерживал меня от вопля отчаяния.

Но что-то было не так. Прошло уже ни одно мгновение, а кирпич все не падал. Не мог же он так долго лететь! Мгновенье. Еще одно. Да сколько можно? Говорят, в такие моменты время застывает, но это уже слишком!

Я досчитал до пяти и открыл глаза… Спекшаяся кровь едва дала мне разлепить веки. Судя по ее обилию, мне конкретно раскроило череп. Боли, как ни странно не было. Совсем.

Глубокая ночь. Я лежал в пролеске, в яме, что когда-то мы вырыли для Бакса, заваленный валежником, мусором. Все, как и оговорено: падшего в яму и молчок. Хорошо хоть лопат с собой не было.

Пытаться встать не имело смысла. Я не чувствовал ни рук, ни ног. Только позвоночник. Явственно ощущаемый мышцами спины, он чудился инородным телом, вставленным через задний проход.

— Парализовало, — прожевал я, кашляя, — парализовало!

Онемевший язык, вываленный наружу, казался теперь заползшим в рот слизняком.

Вдруг — шаги, голоса. Люди шли по дороге и что-то кричали. Я прислушался: это же мое имя! Ну, слава Богу! Скорее! Скорее!

По валежнику скользнул луч фонарика, я замычал, что есть сил, в надежде, что люди услышат.

— Колька, ты уверен, что здесь вы сегодня не были? — различил я голос отца.

— Честное слово, дядь Игорь! — дрожащим голосом отозвался Колька, — мы весь день на дамбе рыбачили.