Распахиваю глаза. Она сидит в изголовье, смотрит. — Я тебя очень люблю, солнышко… — шепчу, обнимаю её.
Добавить в моё избранное
5 мин, 9 сек 19007
Розовая вода, розовая пена. Она сидит напротив: Афродита. Держит чайку. Целую её ноги оранжевыми анемонами, лепестки касаются жемчуга, обрамляют его стебельками перламутровых глаз.
«Ты простишь меня за ту ночь?» — А ты?
Розовая пена?
Поднимаю руки: на левой — наивная и глупая попытка солгать, вызвать жалость; на правой — отпечаток бритвенного листа.
Чайка складывает крылья лотосом, лотос обволакивает голову Афродиты.
Словно озарение приходят слова:
«Я слишком долго играла с тобой, в тебе теперь слишком много от меня. Я должна похоронить всё это… похоронить тебя… мне умирать рано. Мне — рано»… Цветок согласно кивает:
«Да».
Я срываю цветок… Акварель течет. Заматываю запястье косынкой: желтый дракон лижет заходящее солнце.
Захлопываю дверь. Чуть пошатываюсь. Пуговицы разлетаются — скользкие, гладкие. Пытаюсь распихать оливки по лягушачьим ртам.
Шум. Оборачиваюсь, полы плаща хлопают крыльями летучей мыши.
В сумраке — три красных совиных глаза. Два неподвижны. Третий ярко вспыхивает, приближается в восковом веке.
Голодная птица.
Она пялится на моё смуглое тело в каплях воды, на её тело, ухает:
— Больная, извращенка, для тебя нет ничего святого! Вавилонская блудница!
Мне смешно.
Эринния. Наматываю змей на указательные пальцы. Рога. Иду, подпрыгивая и наклонив гриву. Рычу. Мяукаю. Она пугается, пятится, крестится. Дверь визжит, стреляет, врастает в крысиную стену.
Я смеюсь.
Внахлест зарываюсь в плащ. Стягиваю пояс до хрупкого стекла. Узел врезается в камень, перетирая его в песок. Приходит спокойствие — время снова обрело ход. Я — песочные часы: тонкая струйка жизни перетекает из верхнего конуса в нижний.
Я должна успеть. Кисть немеет, пальцы теряют чувствительность. Взмахиваю рукой, рубиновые светлячки разлетаются в стороны. Звон тормозов.
Свежий синий холм. Пустая могила, гранёный провал. Толкаю её тело. Забрасываю землей, ломая ногти. Долго. Приседаю на корточки, вытираю грязные руки сначала о ржавые лезвия, затем о тыльную сторону бедер. Сжимаю ладони, сжимаю ещё сильнее. Бьет дрожь, в глазах радуга: бабочки вырываются на свободу… Возвращаюсь.
Она сидит за рулём, ждет. По салону разбросаны пурпурные лепестки розы, прилипли к стеклу. Смеётся:
«Ну, ты сделала это?» — Да. Ты довольна?
Одним резким движением отрываю ей голову, запихиваю в сумочку. Толкаю дверь автомобиля, иду по пустынной улице. Вдоль ограды из металлических ветвей. Тишина. Горят фонари.
Поднимаю руки: на левой — наивная и глупая попытка солгать, вызвать жалость; на правой — гладкая, нетронутая листом кожа.
Падает первый снег. Светает. Звёзды с хрустом ложатся под ноги.
В руках лежит маска… Распахиваю глаза…
«Ты простишь меня за ту ночь?» — А ты?
Розовая пена?
Поднимаю руки: на левой — наивная и глупая попытка солгать, вызвать жалость; на правой — отпечаток бритвенного листа.
Чайка складывает крылья лотосом, лотос обволакивает голову Афродиты.
Словно озарение приходят слова:
«Я слишком долго играла с тобой, в тебе теперь слишком много от меня. Я должна похоронить всё это… похоронить тебя… мне умирать рано. Мне — рано»… Цветок согласно кивает:
«Да».
Я срываю цветок… Акварель течет. Заматываю запястье косынкой: желтый дракон лижет заходящее солнце.
Захлопываю дверь. Чуть пошатываюсь. Пуговицы разлетаются — скользкие, гладкие. Пытаюсь распихать оливки по лягушачьим ртам.
Шум. Оборачиваюсь, полы плаща хлопают крыльями летучей мыши.
В сумраке — три красных совиных глаза. Два неподвижны. Третий ярко вспыхивает, приближается в восковом веке.
Голодная птица.
Она пялится на моё смуглое тело в каплях воды, на её тело, ухает:
— Больная, извращенка, для тебя нет ничего святого! Вавилонская блудница!
Мне смешно.
Эринния. Наматываю змей на указательные пальцы. Рога. Иду, подпрыгивая и наклонив гриву. Рычу. Мяукаю. Она пугается, пятится, крестится. Дверь визжит, стреляет, врастает в крысиную стену.
Я смеюсь.
Внахлест зарываюсь в плащ. Стягиваю пояс до хрупкого стекла. Узел врезается в камень, перетирая его в песок. Приходит спокойствие — время снова обрело ход. Я — песочные часы: тонкая струйка жизни перетекает из верхнего конуса в нижний.
Я должна успеть. Кисть немеет, пальцы теряют чувствительность. Взмахиваю рукой, рубиновые светлячки разлетаются в стороны. Звон тормозов.
Свежий синий холм. Пустая могила, гранёный провал. Толкаю её тело. Забрасываю землей, ломая ногти. Долго. Приседаю на корточки, вытираю грязные руки сначала о ржавые лезвия, затем о тыльную сторону бедер. Сжимаю ладони, сжимаю ещё сильнее. Бьет дрожь, в глазах радуга: бабочки вырываются на свободу… Возвращаюсь.
Она сидит за рулём, ждет. По салону разбросаны пурпурные лепестки розы, прилипли к стеклу. Смеётся:
«Ну, ты сделала это?» — Да. Ты довольна?
Одним резким движением отрываю ей голову, запихиваю в сумочку. Толкаю дверь автомобиля, иду по пустынной улице. Вдоль ограды из металлических ветвей. Тишина. Горят фонари.
Поднимаю руки: на левой — наивная и глупая попытка солгать, вызвать жалость; на правой — гладкая, нетронутая листом кожа.
Падает первый снег. Светает. Звёзды с хрустом ложатся под ноги.
В руках лежит маска… Распахиваю глаза…
Страница 2 из 2
