Июльские ночи отвратительно светлы. Я не могу считать их настоящими ночами, потому что настоящие ночи чёрные, в крайнем случае — густого благородного индиго, а эти не синие даже — мутно-серые.
Добавить в моё избранное
5 мин, 48 сек 10776
Над кладбищем на тёмный бархат неба нашиты далёкие ясные звёзды, и воздух напоен древней памятью.
Здесь он не грязно-серый, как в городе, нет, — всё вокруг видно будто сквозь толщу дымчатого топаза, и снова кажется, что само время — вот оно, лежит, неподвижное, как ленивый сонный зверь, и можно сдвинуть его туда, куда нужно тебе… Я выхожу наверх. Здесь самые старые могилы, ставшие уже землёй, не осталось даже холмиков. Деревья отступают назад, оставляя покрытое лишь редкой травой пространство. Это обрыв, самая высокая точка пространства; где-то внизу — невидимая озлобленная река, вверху — равнодушный хрустальный свет, а я, стоящая босыми ногами на самом краю, на сухих июльских стебельках, оказываюсь между небом и землёй. Везде и нигде.
И дешёвая разборная флейта на две октавы посылает моё дыхание вперёд, тонким стремительным импульсом, и гибкий извив мелодии бьёт в топазовую линзу времён. По ней змеится широкая трещина, и сквозь раскол, заставляя за моей спиной испуганно взвыть души-ветер, выливается в наш мир колдовской призрачно-синий лунный свет, в который раз безошибочно отыскивая моё сердце.
Мне больно.
Но я готова и дальше терпеть эту боль, так, как терпела её несколько лет до этого, каждый июль, каждую ночь… Я лежу до рассвета на голом пятачке, позволяя холодной луне пить моё тепло, оставляя взамен безразличие и вселенское спокойствие, чувствуя, как подо мной едва заметно нагревается вершина холма — точнее, вершина исполинского кургана, насыпанного здесь в незапамятные времена для великого мертвеца, чьи деяния были прокляты и преданы забвению, как и его имя.
Холодная роса бриллиантами скатывается с моего лица, одежды, волос, когда утром, дрожа на обычном речном ветру, я с трудом поднимаюсь и глажу ладонью поверхность земли, скрывающую купол гробницы.
Подожди.
Ещё немного потерпи.
Ещё чуть-чуть, несколько лет, а может, меньше, — и ты вернёшься.
Откуда-то мне известно, что ты уже едва заметно шевелишься, дрожат тени ресниц на гладких щеках в неподвижном свете мёртвых факелов, и бескровные губы вздрагивают, и, если приложить ухо к холодной груди, раз в несколько дней можно услышать толчок просыпающегося сердца.
Я обязательно верну тебя.
Входя под утренние, розовые в рассвете ветви, я почему-то нисколько не удивляюсь, замечая на самой границе открытого пространства следы собачьих когтей. Так и должно быть… следа быстрых крыльев в воздухе не задержишь, но я догадываюсь и об этом.
Сегодня ночью я вновь приду, и на следующую ночь тоже, и так — до конца месяца, и в будущем году, пока земля не выпустит, наконец, то, что ей не принадлежит.
А до вечера я буду кричать во сне на непонятном языке и плакать, и сны мои, жестокие июльские сны, будут полны колдовского лунного света, чёрных кружев, и режущего свиста крыльев…
Здесь он не грязно-серый, как в городе, нет, — всё вокруг видно будто сквозь толщу дымчатого топаза, и снова кажется, что само время — вот оно, лежит, неподвижное, как ленивый сонный зверь, и можно сдвинуть его туда, куда нужно тебе… Я выхожу наверх. Здесь самые старые могилы, ставшие уже землёй, не осталось даже холмиков. Деревья отступают назад, оставляя покрытое лишь редкой травой пространство. Это обрыв, самая высокая точка пространства; где-то внизу — невидимая озлобленная река, вверху — равнодушный хрустальный свет, а я, стоящая босыми ногами на самом краю, на сухих июльских стебельках, оказываюсь между небом и землёй. Везде и нигде.
И дешёвая разборная флейта на две октавы посылает моё дыхание вперёд, тонким стремительным импульсом, и гибкий извив мелодии бьёт в топазовую линзу времён. По ней змеится широкая трещина, и сквозь раскол, заставляя за моей спиной испуганно взвыть души-ветер, выливается в наш мир колдовской призрачно-синий лунный свет, в который раз безошибочно отыскивая моё сердце.
Мне больно.
Но я готова и дальше терпеть эту боль, так, как терпела её несколько лет до этого, каждый июль, каждую ночь… Я лежу до рассвета на голом пятачке, позволяя холодной луне пить моё тепло, оставляя взамен безразличие и вселенское спокойствие, чувствуя, как подо мной едва заметно нагревается вершина холма — точнее, вершина исполинского кургана, насыпанного здесь в незапамятные времена для великого мертвеца, чьи деяния были прокляты и преданы забвению, как и его имя.
Холодная роса бриллиантами скатывается с моего лица, одежды, волос, когда утром, дрожа на обычном речном ветру, я с трудом поднимаюсь и глажу ладонью поверхность земли, скрывающую купол гробницы.
Подожди.
Ещё немного потерпи.
Ещё чуть-чуть, несколько лет, а может, меньше, — и ты вернёшься.
Откуда-то мне известно, что ты уже едва заметно шевелишься, дрожат тени ресниц на гладких щеках в неподвижном свете мёртвых факелов, и бескровные губы вздрагивают, и, если приложить ухо к холодной груди, раз в несколько дней можно услышать толчок просыпающегося сердца.
Я обязательно верну тебя.
Входя под утренние, розовые в рассвете ветви, я почему-то нисколько не удивляюсь, замечая на самой границе открытого пространства следы собачьих когтей. Так и должно быть… следа быстрых крыльев в воздухе не задержишь, но я догадываюсь и об этом.
Сегодня ночью я вновь приду, и на следующую ночь тоже, и так — до конца месяца, и в будущем году, пока земля не выпустит, наконец, то, что ей не принадлежит.
А до вечера я буду кричать во сне на непонятном языке и плакать, и сны мои, жестокие июльские сны, будут полны колдовского лунного света, чёрных кружев, и режущего свиста крыльев…
Страница 2 из 2
