Окс

Она двигалась проворно, изгибая молодое, не закоченевшее от лет тело. Сначала у неё получалось ловко уворачиваться от вечера. Но крупа сумерек, заполняла собой всякое пространство, с каждой минутой превращая окружающий мир в бесконечную серость.

— Нет.

— кричит Окс.

— Стой!

Вечер, конечно, не слушает эти вопли. Он наползает. Но и Окс не сдаётся. Она напрягает ноги и рывком вдавливает их в землю, взлетев, прорвавшись через шершавый порыв ветра, приземляется как раз рядом с последним солнечным бликом.

— Ага-а! Взял?

Нет, она не дурочка и понимает, что её спасение лишь кажущееся. Зыбкое солнце вот-вот отступит. Просто она счастлива каждой новой минуте свободы.

Вечер бурлит вокруг солнечного пятна. Клочки тёмной пены шлепаются рядом, истлевая в солнечном луче. Но луч слабеет, как будто линяет, бледнея и теряя прежнюю знойность. Пятно солнца подрагивает и вечер, слизывая с самого края его сантиметр за сантиметром, приближается к Окс.

Девушка подбирается, вдавив ноги одна в одну, и обхватив себя руками и даже перестав делать глубокие вдохи, получает, таким образом, дополнительные мгновения свободы. И она счастлива. Она хочет помахать на прощание замирающему солнцу, но боится далеко выставлять руку.

В конце концов, блик застывает, превратившись в безжизненную высохшую корку. А затем шелуха света осыпается, делая её совсем беззащитной. Она закрывает глаза, впитывая каждое новое ощущение того как берёт её в свою власть вечер.

Сначала прикосновений не слышно. Будто лёгкая струйка дыма скользит по поверхности кожи, касаясь но, не оставляя ощущений. Но вот вечер чуть наливается густотой. О руки и ноги трётся мягкая вуаль темноты. Окс всё также стоит, зажмурившись и вытянувшись. Лишь раз изгибает губы в крике, подзадоривая вечер.

— Чего уж там. Давай!

Теперь уже вечер не играет. Он наваливается на неё всей тяжестью и Окс ощущает сразу каждый сантиметр сумерек. Чувствует, как под упругой толщей вечера мерно перекатываются разговоры уставших старух и как скрежещет по ней кривая ругань двух подвыпивших гуляк. А также шипение вдохов, скользкое трение поцелуев и звон слёз, которые невозможно удержать в глазах, всё это тоже теперь слышит она.

Сумерки въедаются девушке в кожу, проникая мутными гнущимися струйками в мясо и сосуды. Разливаются по всему телу, обволакивая мутной густотой сердце. Наконец добираются до костей, пропитывая их едкой вечерней влагой. Теперь Окс без остатка принадлежит вечеру.

Больше нет смыла стоять вжавшись в себя саму. Окс расправляется. Поднимает руки, натягивая на них словно перчатки сумерки. Сумерки шуршат, растягивая складки вдоль кожи, и она снова знает всё-всё о сегодняшнем вечере. Боязливыми пальцами левой руки она водит по краюшку рта только что сделавшего последний вдох, чувствует, как наливаются холодом бугристые губы. А указательный палец правой обводит контуром зрачок всё ещё пульсирующий от воспринятого зрелища уличной потасовки.

Окс встряхивает головой и её тёмные волосы разлетаются по всему пространству вечера вплетясь изогнутыми прядями в студенистое сумеречное марево.

Когда-то Окс была водой. Не рекой или озером, а девочкой-водой. Она просочилась в мир сквозь стон матери и начала течь по жизни тугой каплей, набухая год от года. И так текла по своим детским радостям и печалям, оставляя едва заметный смазанный след. А, кроме того, она утопила в себе бабушку, сначала затёкши ей в морщины, а потом залив водой душу. С тех пор Окс текла по жизни с бабушкой внутри. И когда детские неурядицы заставляли её вздрагивать, внутри её влаги колыхалась и бабушка, иногда больно ударяя о края тела. Девочка-вода даже вскрикивала и протяжно шипела маленькими пенными пузырьками. Со временем бабушка начала растворятся. Вода делала своё дело, размывая старческие кожу и кости. Бабушка раскисала, пока не превратилась в один лишь сок, который смешался с влагой её самой.

Пока Окс текла сквозь мягкую паутину ранних лет, усыпанную серебристой пылью детских сновидений, ей было вполне комфортно. Но со временем пейзаж стал меняться. Пространство вокруг твердело, начало обрастать острыми углами, а сны всё больше напоминали осколки граненых стаканов. Девушка поначалу растерялась, а потом решила закалиться от напастей, вырастив вокруг влаги панцирь. Панцирь, состоящий из взвеси тяжёлых взглядов и неповоротливых слов, рос хорошо, прокрывая равномерно всю каплю. И девочка-вода стала чувствовать себя в безопасности. Но это был обман. Её сны становили ещё острее, а в их зазубринах таились лужицы ядовитого желе.

Сон вкатился в Окс угловатым шаром и распался на мелкие камешки, устелив ими все внутренности. Эти камешки выросли и оказались городом. Она вошла в город.

— Привет.

— Кто-то хлопнул её по плечу сзади.

Обернувшись, девушка увидела возле себя, на уровне живота, фиолетовую дыру.