Обретение

Мальчик ошеломлённо кивнул.

Рука с подбородка тут же исчезла. Монах медлил, проверяя правильно ли спутник понял его. Мальчик не шелохнулся: так и стоял на полусогнутых с запрокинутой головой и, в свою очередь, не спускал взгляда с монаха. Он ничего не понимал. Сердятся ли на него или же просто чтут порядок… Хотя какой тут порядок, когда повсюду лужи и смрад от застывающего сала. Тогда в чём же дело?

Мальчик вздрогнул. Его осенило. Если в коридоре появится запах крови, его непременно что-то учует… А тогда — быть беде.

Мальчик машинально глянул вниз: вдруг чего капнуло… Монах прожёг испепеляющим взглядом: нельзя!

Мальчик вытянулся по стойке смирно.

Монах одобрительно кивнул. Повернулся к одной из дверей и принялся рыться в полах туники.

Мальчик изучал цементные швы. Он боялся думать. Размышлять на счёт того, чего так сильно испугался его проводник. Как нельзя кстати, его взор наткнулся на засаленную табличку с трудно читаемым текстом. Мальчик осторожно — чтобы не потревожить занятого поисками ключа монаха — шагнул к стене. Тут присел и глянул снизу-вверх. Руки он держал перед собой ковшиком, на случай, если что.

Годы сделали своё дело. Тем более, табличка была выбита не то на куске застывшей глины, не то в слабом растворе цемента, так что тут и папа бы голову сломал. Но кое-что прочесть было всё ещё можно.

— «Ад преисподней пришёл в движение ради тебя, чтобы встретить тебя при входе твоём»… — Мальчик сглотнул ком, подкативший к горлу. Забегал зрачками по расплывшимся строчкам: — В преисподнюю низвержена гордыня твоя со всем шумом твоим; под тобою подстилается червь, и черви — покров твой«…» А говорил в сердце своём: «Взойду на небо, выше звёзд Божьих вознесу трон свой, и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему»… Мальчик чуть было не сел, но монах вовремя подхватил его под руку. Подтянул ближе. Указал пальцем на табличку, затем обвел свободной рукой коридор и мотнул головой.

Мальчик, стуча зубами, кивнул.

Монах проверил, остановилось ли кровотечение. Удовлетворённо кивнул, но так и не отпустил. Подтащил к двери и принялся греметь связкой ключей.

Мальчик, между делом, осмотрел стену. Странно, но всё по-обычному — никаких потаённых механизмов. Мальчик потерял к стене интерес и шёпотом спросил:

— А про кого там написано?

Монах стиснул руку мальчика, да так, что тот чуть было не заверещал. Однако вовремя опомнился и поспешил ослабить хватку.

— Да кто вы такой? — обиженно проскулил мальчик, потирая ноющее предплечье.

— Вы действительно знаете, где мой папа? Или только прикидываетесь?

Мальчик прекрасно понимал, что сморозил глупость. Если монах преследует свои потаённые цели, то так он это и рассказал какому-то там мальчишке, потерявшемуся глубоко под землёй.

От былого веселья тут же не осталось и следа.

— Знаешь или нет?! — хищно спросил мальчик, отступая назад и думая, как так лучше вывернуться.

Монах обернул к нему своё усталое лицо. Убрал руку. Кивнул.

Мальчик топтался на месте, как помятый в бою петушок. Ему было стыдно. Вот ведь недотёпа окаянный — ему помогают, а он ещё шерсть дыбит.

— Простите, — он не хотел в добавок ещё и шмыгать носом — это уже чересчур, не так много он и натворил, — но как-то само по себе вышло. Спонтанно.

Монах всё так же молча отвернулся. Щёлкнул замок. Скрипнула, отворяясь, дверь. Монах, как и в прошлый раз, пригласил мальчика войти первым.

Мальчик кивнул и пошёл в тёмный провал.

Монах огляделся по сторонам, словно чего опасаясь, и шагнул следом. Напоследок он затёр носком сандалии в грязь капельку крови. Та блестела в чёрном скоплении, словно искорка, выдавая себя.

Искры не стало.

Дверь захлопнулась, и спустился абсолютный мрак. Мальчик вытянул перед собой руки, боясь на что-нибудь наткнуться. Однако буквально тут же за спиной заиграло пламя. Мальчик обернулся. Монах каким-то непостижимым образом зажёг свечу и теперь продвигался вдоль обшарпанной стены вглубь комнаты. Мальчик оглянулся по сторонам. Это была даже не комната… и не комнатушка — жалкая лачуга, в какой коротают свой век монахи-послушники.

Аскетизм прослеживался во всём. Хотя понятие «всё» сводилось лишь к двум предметам интерьера: деревянному столу и застывшей поодаль табуретке. На столе стояла крохотная лампадка — именно к ней и направлялся монах. В тёмном углу проступили очертания плошки и кружки. У противоположной стены, на полу, валялась охапка соломы. Больше ничего — как мальчик не силился разглядеть, крутя головой по сторонам.

Монах, тем временем, запалил лампадку и бережно задул свечу. Пламя под закопченным стеклом принялось резвиться, словно желало во что бы то ни стало разглядеть прибывшего гостя. Запахло горелым маслом. Стены надвинулись. Потолок опустился.