В 1936 году Семен Егоршин, окончивший Красноярскую медицинскую школу, был определен фельдшером в деревню Ванавара. В ту самую, к северо-западу от которой в начале XX века прогремел загадочный Тунгусский взрыв. Егоршина, надо сказать, эти давние события если и интересовали, то очень мало, потому что он был одержим благородным порывом лечить — лечить местное население, оттеснив невежественных, как он считал, шаманов.
Добавить в моё избранное
5 мин, 23 сек 18365
Поначалу в деревне к молодому фельдшеру отнеслись настороженно, хоть и предоставили довольно крепкую избенку, клочок земли под огород и жилистого, выносливого коня — единственное тогда средство передвижения. Но, как говорится, ценность человека не в словах, а в делах. Вскоре на счету Егоршина было немало избавленного от хвороб люда. Недоверчивые к пришлым таежники единодушно приняли его за своего. И даже шаман — эвенк, разменявший девятый десяток, захаживал, вел долгие беседы, цель которых, как сразу понял Семен, была единственная — уберечь его, неразумного, от возможной беды.
— Там, где огненным мечом нас, спесивых, покарал Бог Агды — не место смертным. Слушай слова мои, не показывайся в районе севернее Шахромы…
— Что же там такое страшное, дедушка? — Там неприступная гора Сахарная голова — обитель злых духов…
— Да разве ж они есть? — Духов много, чудес много. Там два старых лабаза есть. А ночами, такого же размера, что и лабазы, появляются красивые мыльные пузыри — младшие духи. Они обязательно приведут к дереву Агды, которое пожирает все — живое и мертвое. Я говорю правду, и только то, что для меня ясно, как утро.
— И когда же появились пузыри, дерево это? — едва сдерживая улыбку, спросил Егоршин.
— Каждый шаман скажет, что в аккурат на третье лето после великого прихода Агды. Быстро проросли семена, посеянные им. Помни мою доброту, парень, никогда не помышляй о том гиблом месте.
Но Егоршин часто думал о загадочной горе, когда не был на выезде и коротал зимние вечера в своей избенке. Он никак не мог взять в толк, для чего старику фантазировать, лгать, если маленькая ложь рождает большое недоверие. Раз так уж меня любопытство одолевает, решил фельдшер, при первой же возможности побываю на этой горе.
И случай долго себя ждать не заставил. Занемогла сноха шамана, что наставлял Егоршина. Ее муж-оленевод примчался, упал в ноги отцу: — Помоги, а то помрет!
Старик рассудил иначе: — Отправится с тобой наш фельдшер — я стар и немощен… — и добавил уже для Егоршина: — Ехать вам на стойбище мимо Сахарной головы. Останавливаться, хоть на минуту, запрещаю, иначе смерть вас догонит. Агды — это Бог, идущий по страшной для человека тропе к совершенному миру. Агды, творя мир, никогда не останавливается. Человек может сомневаться, но это правда, которую нельзя тревожить праздным любопытством.
Путь до стойбища проделали за сутки с небольшим. Спешили очень, боялись опоздать. Повезло. Егоршин помог жене оленевода, у которой был приступ малярии. Спустя неделю отправился в обратный путь. Оленевод, объявив, что теперь они братья по крови, сказал: — Я принесу в жертву Агды лучшего оленя, чтобы ты без преград нашел дорогу к дому. Но ты, брат, верь нашему отцу, когда он говорит, что там, у Сахарной головы, можно повстречаться с людьми-растениями, людьми-богами и людьми-зверями. Бывало, что их встречали сразу троих в одном обличье. Бойся и спеши!
Солнце садилось, когда Егоршин оказался неподалеку от горы. И его сразу словно кипятком обдало. Все здесь вроде было так, как везде в тайге, но в то же время совсем не так. Ядовитое приторно-пахучее разнотравье чуть ли не в рост человека, деревья, от оснований до макушек покрытые мощными наростами древесных грибов — чаги, синевато-желтые камни, почему-то очень горячие, хотя воздух был прохладным. Удивляло и обилие росы, стекающей с растений и образующей зеленоватые, студенистые лужицы…
— Старик прав. Худое место. Явно не для ночлега, — подумал Егоршин, снимая с плеча ружье и перекладывая его на колени…
Тут же его будто кольнуло. Оглянулся. Увидел росшее вплотную к заброшенному лабазу дерево, усыпанное крупными, очень напоминающими подсолнухи, плоскими, источающими дурманящий запах патоки цветами. Патока эта густыми ручейками стекала на проплешину, идеальным кругом опоясывающую дерево. А близ дерева? О, боже! Семен с трудом поверил собственным глазам. Костные останки лесной живности с внешней стороны проплешины, спекшись во множество слоев, образовывали нечто вроде изгороди. И, словно по заказу, Егоршин стал свидетелем того, как дерево пожирает (именно так!) живую плоть.
Лисица, перепрыгнув через «изгородь» будто подчиняясь неслышному приказу, мертвой хваткой вцепилась в один из«подсолнухов» Тут же другие«подсолнухи» потянулись к ней, сначала опоясав, и затем обволокли патокой и сделали похожей на стеклянную мумию. После этого вся зелено-желтая масса кроны полностью сокрыла жертву, а примерно через полчаса фельдшер увидел то, что на протяжении всей его дальнейшей жизни периодически являлось ему в ночных кошмарах: дерево несколько раз резко отряхнулось, как это делают собаки после пребывания в воде, и с силой отшвырнуло кости лисицы. Их задержала«изгородь» Череп упал к ногам фельдшера.
Семен было тронул коня, но был вынужден опустить поводья, потому что рядом с лабазом заколыхался, вот-вот готовый лопнуть, гигантский мыльный пузырь, внутри которого копошились четыре человекоподобных существа.
— Там, где огненным мечом нас, спесивых, покарал Бог Агды — не место смертным. Слушай слова мои, не показывайся в районе севернее Шахромы…
— Что же там такое страшное, дедушка? — Там неприступная гора Сахарная голова — обитель злых духов…
— Да разве ж они есть? — Духов много, чудес много. Там два старых лабаза есть. А ночами, такого же размера, что и лабазы, появляются красивые мыльные пузыри — младшие духи. Они обязательно приведут к дереву Агды, которое пожирает все — живое и мертвое. Я говорю правду, и только то, что для меня ясно, как утро.
— И когда же появились пузыри, дерево это? — едва сдерживая улыбку, спросил Егоршин.
— Каждый шаман скажет, что в аккурат на третье лето после великого прихода Агды. Быстро проросли семена, посеянные им. Помни мою доброту, парень, никогда не помышляй о том гиблом месте.
Но Егоршин часто думал о загадочной горе, когда не был на выезде и коротал зимние вечера в своей избенке. Он никак не мог взять в толк, для чего старику фантазировать, лгать, если маленькая ложь рождает большое недоверие. Раз так уж меня любопытство одолевает, решил фельдшер, при первой же возможности побываю на этой горе.
И случай долго себя ждать не заставил. Занемогла сноха шамана, что наставлял Егоршина. Ее муж-оленевод примчался, упал в ноги отцу: — Помоги, а то помрет!
Старик рассудил иначе: — Отправится с тобой наш фельдшер — я стар и немощен… — и добавил уже для Егоршина: — Ехать вам на стойбище мимо Сахарной головы. Останавливаться, хоть на минуту, запрещаю, иначе смерть вас догонит. Агды — это Бог, идущий по страшной для человека тропе к совершенному миру. Агды, творя мир, никогда не останавливается. Человек может сомневаться, но это правда, которую нельзя тревожить праздным любопытством.
Путь до стойбища проделали за сутки с небольшим. Спешили очень, боялись опоздать. Повезло. Егоршин помог жене оленевода, у которой был приступ малярии. Спустя неделю отправился в обратный путь. Оленевод, объявив, что теперь они братья по крови, сказал: — Я принесу в жертву Агды лучшего оленя, чтобы ты без преград нашел дорогу к дому. Но ты, брат, верь нашему отцу, когда он говорит, что там, у Сахарной головы, можно повстречаться с людьми-растениями, людьми-богами и людьми-зверями. Бывало, что их встречали сразу троих в одном обличье. Бойся и спеши!
Солнце садилось, когда Егоршин оказался неподалеку от горы. И его сразу словно кипятком обдало. Все здесь вроде было так, как везде в тайге, но в то же время совсем не так. Ядовитое приторно-пахучее разнотравье чуть ли не в рост человека, деревья, от оснований до макушек покрытые мощными наростами древесных грибов — чаги, синевато-желтые камни, почему-то очень горячие, хотя воздух был прохладным. Удивляло и обилие росы, стекающей с растений и образующей зеленоватые, студенистые лужицы…
— Старик прав. Худое место. Явно не для ночлега, — подумал Егоршин, снимая с плеча ружье и перекладывая его на колени…
Тут же его будто кольнуло. Оглянулся. Увидел росшее вплотную к заброшенному лабазу дерево, усыпанное крупными, очень напоминающими подсолнухи, плоскими, источающими дурманящий запах патоки цветами. Патока эта густыми ручейками стекала на проплешину, идеальным кругом опоясывающую дерево. А близ дерева? О, боже! Семен с трудом поверил собственным глазам. Костные останки лесной живности с внешней стороны проплешины, спекшись во множество слоев, образовывали нечто вроде изгороди. И, словно по заказу, Егоршин стал свидетелем того, как дерево пожирает (именно так!) живую плоть.
Лисица, перепрыгнув через «изгородь» будто подчиняясь неслышному приказу, мертвой хваткой вцепилась в один из«подсолнухов» Тут же другие«подсолнухи» потянулись к ней, сначала опоясав, и затем обволокли патокой и сделали похожей на стеклянную мумию. После этого вся зелено-желтая масса кроны полностью сокрыла жертву, а примерно через полчаса фельдшер увидел то, что на протяжении всей его дальнейшей жизни периодически являлось ему в ночных кошмарах: дерево несколько раз резко отряхнулось, как это делают собаки после пребывания в воде, и с силой отшвырнуло кости лисицы. Их задержала«изгородь» Череп упал к ногам фельдшера.
Семен было тронул коня, но был вынужден опустить поводья, потому что рядом с лабазом заколыхался, вот-вот готовый лопнуть, гигантский мыльный пузырь, внутри которого копошились четыре человекоподобных существа.
Страница 1 из 2
