Ранней весной 1880 года в Кинешме, в каменном флигеле, окруженном старыми липами, тихо окончил земные дни одинокий, всеми покинутый профессор Марк Соломонович Клешнев, снискавший в Англии начала XIX века славу самого удачливого охотника за призраками. «С бесплотными сущностями он поступал как ушлый солдат на войне: сначала завлекал обманом, потом уничтожал, — дал оценку искусству ловца бесплотного известный оккультист Г.И.Гурджиев, — и если бы его черти не загнали в глухомань, он прославил бы имя российское за морями и океанами».
Добавить в моё избранное
4 мин, 8 сек 10915
Как ученый, обладающий основательными классическими знаниями, до выхода в отставку Клешнев успешно преподавал в Киевском университете. Как один из пионеров-исследователей таинственного, он, по собственному признанию, пребольно спотыкался о полузнания, о которых Ф. М. Достоевский сказал: «Полузнания — это деспот, имеющий своих жертв и рабов, перед которыми все преклоняются с любовью и суеверием, перед которыми трепещет сама наука»
Впрочем, если наука и трепетала, то пытливый, решительный, вспыльчивый профессор — нет! Во всяком случае, содержимое большого, обитого медным листом сундука, обнаруженного после смерти Марка Соломоновича, наилучшим образом подтвердило это. «Мы рассчитывали найти в ящике, по крайней мере, предметы серебряной утвари, — разочарованно уведомляла тетку, проживающую в Петербурге, племянница усопшего Полина Очкасова, — а был там лишь черный камень превеликой тяжести и множество четвертин пыльной бумаги, при складировании в целое вышедших в тетрадь интеллектуальных записок, совершенно нами не понятых и посему переданных во владение союзнику дядюшки, гимназическому надзирателю Федору Бахметьеву»
Кончина профессора внесла сумятицу в ряды иногородних родственников, не признававших его при жизни, но возжелавших участвовать в погребении. Объявившись в Кинешме, пустились они в споры о том, какой крест — кованый или гранитный — ставить на могилу. И вот, когда страсти накалились до предела, инициативу перехватил Бахметьев, сказавший: «Он не хотел казаться святее Папы Римского и завещал отметить место камнем из сундука, и никаких крестов, никаких!» Завет усопшего — закон. Так и поступили родичи, а затем торопливо покинули городок: наследства не отписано — чего ждать? Бахметьев перебрался во флигель Клешнева, раздраженно бросив вослед уезжающим:«Избави нас боже от доброхотов, от лицемеров мы сами избавимся» В доме воцарилась, было, тишина, создавшая условия для кропотливого изучения записок профессора, но случилось нечто, выходящее из ряда вон.
Ночью 23 апреля Бахметьева позвали во двор горожане, чьи дома и огороды примыкали к кладбищу, и бесцеремонно повлекли его за собой. То, что увидел гимназический надзиратель, было и пугающим, и удивительно красивым.
Над кладбищем, в центре его, где нашел последний приют Клешнев, разливался багровый, пронизанный серебряными жилками, очень яркий свет. Другой бы не решился, но Бахметьев стремительно направился к могиле и увидел, что камень на ней светится, буквально прожигая горячими сполохами чернильного цвета воздух. Бахметьева почему-то охватила лихорадочная дрожь, сменившаяся диковинной мыслью: «Они вступили в войну со мной, может, не только со мной. Они начинают свои войны, когда хотят, заканчивают, когда могут. Но кто, кто они?»
Это Федор Бахметьев узнал и даже прочувствовал на собственной шкуре, когда вернулся домой и с изумлением обнаружил, что все до единой керосиновые лампы — добрый десяток — зажжены, и сундук его покойного друга бог весть каким образом перекочевал из чулана на тахту, лишив гостя спального места. Бахметьев лампы, кроме двух, погасил, вернул сундук в чулан. Но вскоре лампы опять зажглись, а сундук вновь оккупировал тахту. Так повторялось трижды. Бахметьев вконец обессилил, таская в общем-то неподъемную вещь. И что странно: как зажигались лампы, он видел отлично, но путешествий сундука из чулана на тахту, как ни напрягал зрение, не замечал. Закончилось все тем, что он сдался и отправился спать в гостиную на древний кожаный диван. Только прилег, появился собственной персоной Клешнев, неотличимый от полнокровного прижизненного своего двойника. Произнес он фразу несколько странную: — Вас заставят быть вместе или уничтожат поодиночке…
— Кого это нас, кто заставит? — очумело пробормотал гимназический надзиратель. В ответ услышал: — Всех, кто знал нас…
Остаток ночи был отмечен тем, что все стеклянное в доме обратилось в осколки, керосин из ламп вытек верхом через фитильные зазоры, сундук на тахте до краев наполнился водой, дрова, заложенные в топку печи еще зимой, загорелись и мгновенно выгорели дотла. Бахметьев, понятное дело, страдал, ругал себя за легкомысленное решение переехать в проклятый дом. Зря… Ночь ужасов выдалась одной-единственной. Сложилось впечатление, что призрак профессора именно полтергейстной феерией принуждал друга приступить к немедленному изучению оставленных в наследство бумаг. И куда как не случайно с громким хлопком отлетел от потолочной балки огромный кусок штукатурки, на которой корявым, похожим на детский, почерком было нацарапано: «Прогресс естественных знаний имеет отношение к жизни чаще всего своей технической стороной»
Бахметьев все понял и принялся штудировать бумаги. Камень за кладбищенской оградой пылал еженощно. Поначалу народ валил туда валом, чтобы поглазеть на диво. Вскоре, однако, вояжи зевак прекратились. Уразумели люди, что всякое посещение этой могилы немедленно отзывается дичайшей, немилосердной разрухой в их домах.
Впрочем, если наука и трепетала, то пытливый, решительный, вспыльчивый профессор — нет! Во всяком случае, содержимое большого, обитого медным листом сундука, обнаруженного после смерти Марка Соломоновича, наилучшим образом подтвердило это. «Мы рассчитывали найти в ящике, по крайней мере, предметы серебряной утвари, — разочарованно уведомляла тетку, проживающую в Петербурге, племянница усопшего Полина Очкасова, — а был там лишь черный камень превеликой тяжести и множество четвертин пыльной бумаги, при складировании в целое вышедших в тетрадь интеллектуальных записок, совершенно нами не понятых и посему переданных во владение союзнику дядюшки, гимназическому надзирателю Федору Бахметьеву»
Кончина профессора внесла сумятицу в ряды иногородних родственников, не признававших его при жизни, но возжелавших участвовать в погребении. Объявившись в Кинешме, пустились они в споры о том, какой крест — кованый или гранитный — ставить на могилу. И вот, когда страсти накалились до предела, инициативу перехватил Бахметьев, сказавший: «Он не хотел казаться святее Папы Римского и завещал отметить место камнем из сундука, и никаких крестов, никаких!» Завет усопшего — закон. Так и поступили родичи, а затем торопливо покинули городок: наследства не отписано — чего ждать? Бахметьев перебрался во флигель Клешнева, раздраженно бросив вослед уезжающим:«Избави нас боже от доброхотов, от лицемеров мы сами избавимся» В доме воцарилась, было, тишина, создавшая условия для кропотливого изучения записок профессора, но случилось нечто, выходящее из ряда вон.
Ночью 23 апреля Бахметьева позвали во двор горожане, чьи дома и огороды примыкали к кладбищу, и бесцеремонно повлекли его за собой. То, что увидел гимназический надзиратель, было и пугающим, и удивительно красивым.
Над кладбищем, в центре его, где нашел последний приют Клешнев, разливался багровый, пронизанный серебряными жилками, очень яркий свет. Другой бы не решился, но Бахметьев стремительно направился к могиле и увидел, что камень на ней светится, буквально прожигая горячими сполохами чернильного цвета воздух. Бахметьева почему-то охватила лихорадочная дрожь, сменившаяся диковинной мыслью: «Они вступили в войну со мной, может, не только со мной. Они начинают свои войны, когда хотят, заканчивают, когда могут. Но кто, кто они?»
Это Федор Бахметьев узнал и даже прочувствовал на собственной шкуре, когда вернулся домой и с изумлением обнаружил, что все до единой керосиновые лампы — добрый десяток — зажжены, и сундук его покойного друга бог весть каким образом перекочевал из чулана на тахту, лишив гостя спального места. Бахметьев лампы, кроме двух, погасил, вернул сундук в чулан. Но вскоре лампы опять зажглись, а сундук вновь оккупировал тахту. Так повторялось трижды. Бахметьев вконец обессилил, таская в общем-то неподъемную вещь. И что странно: как зажигались лампы, он видел отлично, но путешествий сундука из чулана на тахту, как ни напрягал зрение, не замечал. Закончилось все тем, что он сдался и отправился спать в гостиную на древний кожаный диван. Только прилег, появился собственной персоной Клешнев, неотличимый от полнокровного прижизненного своего двойника. Произнес он фразу несколько странную: — Вас заставят быть вместе или уничтожат поодиночке…
— Кого это нас, кто заставит? — очумело пробормотал гимназический надзиратель. В ответ услышал: — Всех, кто знал нас…
Остаток ночи был отмечен тем, что все стеклянное в доме обратилось в осколки, керосин из ламп вытек верхом через фитильные зазоры, сундук на тахте до краев наполнился водой, дрова, заложенные в топку печи еще зимой, загорелись и мгновенно выгорели дотла. Бахметьев, понятное дело, страдал, ругал себя за легкомысленное решение переехать в проклятый дом. Зря… Ночь ужасов выдалась одной-единственной. Сложилось впечатление, что призрак профессора именно полтергейстной феерией принуждал друга приступить к немедленному изучению оставленных в наследство бумаг. И куда как не случайно с громким хлопком отлетел от потолочной балки огромный кусок штукатурки, на которой корявым, похожим на детский, почерком было нацарапано: «Прогресс естественных знаний имеет отношение к жизни чаще всего своей технической стороной»
Бахметьев все понял и принялся штудировать бумаги. Камень за кладбищенской оградой пылал еженощно. Поначалу народ валил туда валом, чтобы поглазеть на диво. Вскоре, однако, вояжи зевак прекратились. Уразумели люди, что всякое посещение этой могилы немедленно отзывается дичайшей, немилосердной разрухой в их домах.
Страница 1 из 2
