Когда папа убил дедушку, а мама прописалась в лечебнице для душевнобольных, я остался жить с бабушкой. Мне уже исполнилось восемнадцать, и я мог бы подыскать себе отдельную комнатку где-нибудь за городом, но я решил иначе. Не то чтобы мне претила мысль оставить сто квадратных метров под приют для бездомных кошек, десятки которых ежедневно привечала бабушка. Нет, в первую очередь я думал о самой бабушке. Ей и так пришлось не сладко — потерять мужа, получить вместо дочери чужую, непрерывно кричащую в ужасе безумицу — такое кого угодно из колеи выбьет.
Добавить в моё избранное
8 мин, 42 сек 17955
Правда, бабушка была не в себе столько, сколько я ее помню. Приятных сновидений мне она желала на свой манер. «Сноядных приведений» — шамкала бабушка беззубым ртом, и, засыпая, я наблюдал за бестелесными призраками, вьющимися над моей кроватью. Они налетали друг на друга, пихались прозрачными, как дым, синеватыми руками, на их лишенных черт лицах распахивались и закрывались провалы черных ртов — приведения дрались за возможность откусить от моего сна кусочек побольше.«Спокойной ночи» — говорил я приведениям и засыпал, стараясь увидеть как можно больше красочных сновидений, чтобы всем призракам хватило пищи и они не голодали до следующей ночи. Утром я не мог припомнить ни единого сна — неприкаянные души съедали все до последней крошки.
Бабушке требовался постоянный уход. Она часто устраивала из своей простыни шатер, натягивая края между спинками стульев и подпирая середину ручкой швабры. В своем игрушечном шатре бабушка разводила костер из паркета, сколотого с пола прихожей. На огонь она ставила старую эмалированную утку, а сама ползала вокруг, что-то бормоча, пока варево закипало и начинало булькать. Не знаю, что она там варила, но коты и кошки, которых в нашей квартире с каждым днем становилось все больше, учуяв омерзительный запах, волнами растекающийся от шатра, приходили в восторг. Они становились на задние лапы, остервенело мяукали и кружились вокруг собственной оси, будто бы в танце. Опасаясь, что бабушка спалит весь дом, или кошки, взбесившись от возбуждения, раздерут ее на части, я пытался прекратить ее игры. Но бабушка становилась сама как те кошки — выставив вперед руки, похожие на когтистые куриные лапы, подвывая, она бросалась на меня с мяукающим визгом: «Мняу нужняу твяу ухяуд!». Сопротивление оказалось бесполезным. Так однажды бабушка расцарапала мне щеку и бросила в глаза щепотку какого-то порошка. Я думал, ослепну — настолько полным было ощущение того, что глаза, зашипев, лопнули и вытекли кипящей лавой на истерзанные щеки. Но через пару дней, когда короста отвалилась, зрение вернулось. С тех пор, едва заметив, что бабушка возится с простыней, я спешил уйти из дома. Мой уход ей помогал. Возвращаясь через несколько часов, я заставал ее мирно спящей на полу в живом гнезде из дремлющих кошек.
Во время своих вынужденных прогулок я много размышлял о случившемся с моей семьей. Зачем папе было убивать дедушку? Они с дедом неплохо ладили. Иногда сноядные приведения оказывались чересчур голодными и съедали мои сны раньше, чем наступало утро, я просыпался и не мог больше уснуть. Тогда я тайком покидал свою кровать и прокрадывался к большому шкафу со стеклянной дверью — зеркальной снаружи и прозрачной изнутри. Спрятавшись в шкафу, я мог наблюдать за ночной жизнью своих домашних, оставаясь при этом незамеченным. Из своего укрытия я не раз видел папу и дедушку, сидящими в обнимку на кухонном диванчике. Дедушка целовал папину шею, а папа в это время шептал. Его шепот был довольно громким, он всегда говорил об одном и том же. «Дай мне срок, клянусь, я прикончу старуху. Обещаю, я размозжу ее косматую башку, разорву ее гнилую тушу на клочки, сожгу их и развею по ветру. Верь мне, она до тебя не доберется» — говорил папа, а дедушка, не переставая его целовать, кивал в знак согласия. Если папа хотел убить бабушку, почему он сделал с дедом то, что сделал?
Как-то раз, придя домой, с порога я приметил — что-то изменилось. Оглядев прихожую, я понял, в чем дело — стоявшие в углу сапоги, принадлежавшие деду, исчезли. Мой дед был настоящим великаном. Не заметить пропажи огромных, чуть ли не по пояс мне, подкованных сталью сапог было невозможно. Думая, что нас обворовали, я вбежал в бабушкину спальню и, растолкав ее, рассказал об исчезновении. В ответ на мой рассказ бабушка зашипела и высказалась странным образом. Дескать, дедушка никогда не позволял ей держать в доме котов — поделом старому кровопийце досталось. Той ночью, проваливаясь в зыбкую трясину сна, мне примерещилось, что я слышу тяжелую поступь деда — стук подкованных сталью сапог по паркету комнат.
Чем больше я думал о дедушке и его ужасной смерти, тем больше вопросов у меня возникало. Мама ненавидела дедушку и никогда этого не скрывала. Так с чего бы его гибели расстраивать маму до сумасшествия? Когда я был маленьким, мама часто рассказывала мне одну и ту же сказку о бабушке и дедушке. Бабушка сильно болела и все время лежала в кровати. Воспользовавшись бабушкиной слабостью, дедушка стал ходить к ней в гости. Дедушка мучил бабушку, кусал ее и делал нехорошее. У бабушки была дочь. Однажды бабушка позвонила своей дочери и пожаловалась на дедушку. Дочка поспешила на помощь, но дедушка сразу же ее проглотил. Тогда бабушка позвонила охотнику из соседней квартиры и пожаловалась на дедушку. Охотник прибежал на помощь и большим ножом разрезал живот дедушки. Из живота вышла целая и невредимая дочь бабушки. А дедушка, который не был отцом дочери бабушки, сказал: «Раз ты вышла из моего живота, значит ты дочь моя».
Бабушке требовался постоянный уход. Она часто устраивала из своей простыни шатер, натягивая края между спинками стульев и подпирая середину ручкой швабры. В своем игрушечном шатре бабушка разводила костер из паркета, сколотого с пола прихожей. На огонь она ставила старую эмалированную утку, а сама ползала вокруг, что-то бормоча, пока варево закипало и начинало булькать. Не знаю, что она там варила, но коты и кошки, которых в нашей квартире с каждым днем становилось все больше, учуяв омерзительный запах, волнами растекающийся от шатра, приходили в восторг. Они становились на задние лапы, остервенело мяукали и кружились вокруг собственной оси, будто бы в танце. Опасаясь, что бабушка спалит весь дом, или кошки, взбесившись от возбуждения, раздерут ее на части, я пытался прекратить ее игры. Но бабушка становилась сама как те кошки — выставив вперед руки, похожие на когтистые куриные лапы, подвывая, она бросалась на меня с мяукающим визгом: «Мняу нужняу твяу ухяуд!». Сопротивление оказалось бесполезным. Так однажды бабушка расцарапала мне щеку и бросила в глаза щепотку какого-то порошка. Я думал, ослепну — настолько полным было ощущение того, что глаза, зашипев, лопнули и вытекли кипящей лавой на истерзанные щеки. Но через пару дней, когда короста отвалилась, зрение вернулось. С тех пор, едва заметив, что бабушка возится с простыней, я спешил уйти из дома. Мой уход ей помогал. Возвращаясь через несколько часов, я заставал ее мирно спящей на полу в живом гнезде из дремлющих кошек.
Во время своих вынужденных прогулок я много размышлял о случившемся с моей семьей. Зачем папе было убивать дедушку? Они с дедом неплохо ладили. Иногда сноядные приведения оказывались чересчур голодными и съедали мои сны раньше, чем наступало утро, я просыпался и не мог больше уснуть. Тогда я тайком покидал свою кровать и прокрадывался к большому шкафу со стеклянной дверью — зеркальной снаружи и прозрачной изнутри. Спрятавшись в шкафу, я мог наблюдать за ночной жизнью своих домашних, оставаясь при этом незамеченным. Из своего укрытия я не раз видел папу и дедушку, сидящими в обнимку на кухонном диванчике. Дедушка целовал папину шею, а папа в это время шептал. Его шепот был довольно громким, он всегда говорил об одном и том же. «Дай мне срок, клянусь, я прикончу старуху. Обещаю, я размозжу ее косматую башку, разорву ее гнилую тушу на клочки, сожгу их и развею по ветру. Верь мне, она до тебя не доберется» — говорил папа, а дедушка, не переставая его целовать, кивал в знак согласия. Если папа хотел убить бабушку, почему он сделал с дедом то, что сделал?
Как-то раз, придя домой, с порога я приметил — что-то изменилось. Оглядев прихожую, я понял, в чем дело — стоявшие в углу сапоги, принадлежавшие деду, исчезли. Мой дед был настоящим великаном. Не заметить пропажи огромных, чуть ли не по пояс мне, подкованных сталью сапог было невозможно. Думая, что нас обворовали, я вбежал в бабушкину спальню и, растолкав ее, рассказал об исчезновении. В ответ на мой рассказ бабушка зашипела и высказалась странным образом. Дескать, дедушка никогда не позволял ей держать в доме котов — поделом старому кровопийце досталось. Той ночью, проваливаясь в зыбкую трясину сна, мне примерещилось, что я слышу тяжелую поступь деда — стук подкованных сталью сапог по паркету комнат.
Чем больше я думал о дедушке и его ужасной смерти, тем больше вопросов у меня возникало. Мама ненавидела дедушку и никогда этого не скрывала. Так с чего бы его гибели расстраивать маму до сумасшествия? Когда я был маленьким, мама часто рассказывала мне одну и ту же сказку о бабушке и дедушке. Бабушка сильно болела и все время лежала в кровати. Воспользовавшись бабушкиной слабостью, дедушка стал ходить к ней в гости. Дедушка мучил бабушку, кусал ее и делал нехорошее. У бабушки была дочь. Однажды бабушка позвонила своей дочери и пожаловалась на дедушку. Дочка поспешила на помощь, но дедушка сразу же ее проглотил. Тогда бабушка позвонила охотнику из соседней квартиры и пожаловалась на дедушку. Охотник прибежал на помощь и большим ножом разрезал живот дедушки. Из живота вышла целая и невредимая дочь бабушки. А дедушка, который не был отцом дочери бабушки, сказал: «Раз ты вышла из моего живота, значит ты дочь моя».
Страница 1 из 3
