Я так никогда и не узнал, что же произошло с ней на той вечеринке. Или, вернее, что с ней сделали? Герой какого-то детектива уверял, что из всех вариантов ответа логичнее выбрать самый простой. Но я так и не решился спросить Марию, верен ли мой вариант.
Добавить в моё избранное
6 мин, 25 сек 7132
Мне пришлось заехать за ней днём в ту квартиру. Её родители попросили меня об этом, она хоть и не жила с ними уже давно, но они продолжали волноваться за неё. Дочка обещала быть дома ещё прошлым вечером.
Никогда не забуду увиденного. Дверь оказалась незапертой. Я прошёл внутрь, в единственной комнате на заблёванном полу лежали два парня. Если они и спали, то сон этот, верно, был мертвецким. На кровати лежало ещё что-то. А она стояла у окна и курила. Единственное отрадное существо в этом доме, мой гордый ангел. Она не отозвалась на своё имя. Когда я прикоснулся к её плечам — спокойно дала увести себя на улицу. Её лицо казалось чёрным, глаза смотрели сквозь меня. Только так она с тех пор на меня и смотрела.
Несколько дней мы не виделись. Потом зазвонил сотовый телефон. В трубке не было слышно ни голоса, ни дыхания, но определитель сработал, и я понял, что она зовёт меня.
Я привёз ей букет белых роз, а следовало бы хлеба.
В её заварочном чайнике зеленела недельная заварка, в холодильнике лежал одинокий пакетик майонеза с просроченным сроком годности.
Когда я вернулся из магазина с её любимыми продуктами: хлебом для сэндвичей, нежным сыром, охотничьими колбасками, томатным соком, упаковкой равиоли с ветчиной, а ещё с чаем и кофе и пакетами гречки и риса про запас, то увидел, что мои розы завяли.
Она не съела и половины предложенной еды. Она молчала, смотрела сквозь меня и не отвечала на вопросы.
Шли дни, весеннее солнце вызвало к жизни травы и листья. Но в её комнате шторы были всегда задёрнуты. Я раздвигал их, а когда приходил снова, окна опять были занавешены.
Приходить к ней раз в два-три дня стало моей добровольной обязанностью. Родители навещали её гораздо реже, им было спокойно оттого, что Мария не выходила из дома, а достойный молодой человек — я — навещал её достаточно регулярно. Мои цветы с завидным упорством увядали в её квартире, в тот же день, что я их приносил. Однажды я принёс ей огромный букет её любимых красных пионов. Я ушел в ванную комнату помыть руки, а когда вернулся — все цветы осыпались. Завал багряных лепестков вызывал неприятные ассоциации и я поспешил выкинуть цветы. Мне приходилось выкидывать и еду. Больно было смотреть, как остывает в её тарелке ненадкушенный кусок филе, особенно мне: постоянно голодному и не такому уж богатому студенту.
Не знаю, что держало меня возле неё, когда всякий бы признал это бессмысленным трудом.
Никогда раньше я и мечтать не мог видеться с ней столь часто, а теперь свидания не приносили радости. Она не стала выглядеть хуже, но и не поправлялась. У неё, такой популярной и блистательной, оказалось, совсем не было друзей. Никто не приходил к ней, меня постепенно перестали спрашивать о её здоровье в институте. Преподаватели угрожали ей исключением, но довольно вяло. Я пересказывал ей новости, они не находили отклика в её чувствах.
Я мог бы больше не ходить к ней, но что-то не позволяло мне этого сделать.
Постепенно во мне нарастало неведомое чувство. Мне снились тягостные сны об обрушенных лестницах и необходимости от кого-то убегать, о клоунах-убийцах, о чёрном цунами в городе. Приближающаяся волна цунами — вот на что было похоже моё новое чувство. Оно настигало меня в солнечный день в парке. На лекции. В метро. Среди друзей. Во время беседы. Сильнейшие и неразборчивые эмоции подкатывали как волна, волна лавы, волна тошноты — и так же отступали. Что это: предубеждение о беде или сама беда?
Одним из более или менее понятных чувств было подспудное раздражение, другие я не разобрал.
Всё разъяснилось, а, может быть, наоборот запуталось из-за котёнка.
Котёнка мне подкинули. Я занял, кажется, последнее свободное место в набитом трамвае, прямо надо мной навис здоровый парень с маленьким котёнком в руках.
— Молодой человек? Вы не подержите котика, а то меня тут затолкали.
Конечно, я согласился. Пассажиры-соседи улыбались, глядя на котёнка. На следующей же остановке, парень каким-то чудом растолкал плотную толпу и выскочил на улицу под мои и соседские возмущённые возгласы.
Что мне было делать с животным. Я оставил его себе. Котёнок был рыжим с полосками. Очень забавный, живой, хвост морковкой, наглая кошачья морда. И мне пришло в голову, что ни одна даже самая депрессивная девушка не устоит против маленького рыжего монстра, для которого весь мир — огромная весёлая игрушка.
В этот день всё в начале было как обычно. Она открыла мне, и, не здороваясь, ушла в комнату. Но я не отправился, как раньше бы, на кухню, смотреть на надкушенные и умершие мучительной смертью от усыхания бутерброды, которые я оставлял ей, уходя.
— Привет! Сегодня отличный день и я принёс тебе подарок.
Она сидела на кровати и смотрела вроде бы в пол, а, может, сквозь него.
— Протяни руки.
— Протяни ко мне руки, ладони давай сюда!
потребовал я.
Никогда не забуду увиденного. Дверь оказалась незапертой. Я прошёл внутрь, в единственной комнате на заблёванном полу лежали два парня. Если они и спали, то сон этот, верно, был мертвецким. На кровати лежало ещё что-то. А она стояла у окна и курила. Единственное отрадное существо в этом доме, мой гордый ангел. Она не отозвалась на своё имя. Когда я прикоснулся к её плечам — спокойно дала увести себя на улицу. Её лицо казалось чёрным, глаза смотрели сквозь меня. Только так она с тех пор на меня и смотрела.
Несколько дней мы не виделись. Потом зазвонил сотовый телефон. В трубке не было слышно ни голоса, ни дыхания, но определитель сработал, и я понял, что она зовёт меня.
Я привёз ей букет белых роз, а следовало бы хлеба.
В её заварочном чайнике зеленела недельная заварка, в холодильнике лежал одинокий пакетик майонеза с просроченным сроком годности.
Когда я вернулся из магазина с её любимыми продуктами: хлебом для сэндвичей, нежным сыром, охотничьими колбасками, томатным соком, упаковкой равиоли с ветчиной, а ещё с чаем и кофе и пакетами гречки и риса про запас, то увидел, что мои розы завяли.
Она не съела и половины предложенной еды. Она молчала, смотрела сквозь меня и не отвечала на вопросы.
Шли дни, весеннее солнце вызвало к жизни травы и листья. Но в её комнате шторы были всегда задёрнуты. Я раздвигал их, а когда приходил снова, окна опять были занавешены.
Приходить к ней раз в два-три дня стало моей добровольной обязанностью. Родители навещали её гораздо реже, им было спокойно оттого, что Мария не выходила из дома, а достойный молодой человек — я — навещал её достаточно регулярно. Мои цветы с завидным упорством увядали в её квартире, в тот же день, что я их приносил. Однажды я принёс ей огромный букет её любимых красных пионов. Я ушел в ванную комнату помыть руки, а когда вернулся — все цветы осыпались. Завал багряных лепестков вызывал неприятные ассоциации и я поспешил выкинуть цветы. Мне приходилось выкидывать и еду. Больно было смотреть, как остывает в её тарелке ненадкушенный кусок филе, особенно мне: постоянно голодному и не такому уж богатому студенту.
Не знаю, что держало меня возле неё, когда всякий бы признал это бессмысленным трудом.
Никогда раньше я и мечтать не мог видеться с ней столь часто, а теперь свидания не приносили радости. Она не стала выглядеть хуже, но и не поправлялась. У неё, такой популярной и блистательной, оказалось, совсем не было друзей. Никто не приходил к ней, меня постепенно перестали спрашивать о её здоровье в институте. Преподаватели угрожали ей исключением, но довольно вяло. Я пересказывал ей новости, они не находили отклика в её чувствах.
Я мог бы больше не ходить к ней, но что-то не позволяло мне этого сделать.
Постепенно во мне нарастало неведомое чувство. Мне снились тягостные сны об обрушенных лестницах и необходимости от кого-то убегать, о клоунах-убийцах, о чёрном цунами в городе. Приближающаяся волна цунами — вот на что было похоже моё новое чувство. Оно настигало меня в солнечный день в парке. На лекции. В метро. Среди друзей. Во время беседы. Сильнейшие и неразборчивые эмоции подкатывали как волна, волна лавы, волна тошноты — и так же отступали. Что это: предубеждение о беде или сама беда?
Одним из более или менее понятных чувств было подспудное раздражение, другие я не разобрал.
Всё разъяснилось, а, может быть, наоборот запуталось из-за котёнка.
Котёнка мне подкинули. Я занял, кажется, последнее свободное место в набитом трамвае, прямо надо мной навис здоровый парень с маленьким котёнком в руках.
— Молодой человек? Вы не подержите котика, а то меня тут затолкали.
Конечно, я согласился. Пассажиры-соседи улыбались, глядя на котёнка. На следующей же остановке, парень каким-то чудом растолкал плотную толпу и выскочил на улицу под мои и соседские возмущённые возгласы.
Что мне было делать с животным. Я оставил его себе. Котёнок был рыжим с полосками. Очень забавный, живой, хвост морковкой, наглая кошачья морда. И мне пришло в голову, что ни одна даже самая депрессивная девушка не устоит против маленького рыжего монстра, для которого весь мир — огромная весёлая игрушка.
В этот день всё в начале было как обычно. Она открыла мне, и, не здороваясь, ушла в комнату. Но я не отправился, как раньше бы, на кухню, смотреть на надкушенные и умершие мучительной смертью от усыхания бутерброды, которые я оставлял ей, уходя.
— Привет! Сегодня отличный день и я принёс тебе подарок.
Она сидела на кровати и смотрела вроде бы в пол, а, может, сквозь него.
— Протяни руки.
— Протяни ко мне руки, ладони давай сюда!
потребовал я.
Страница 1 из 2
