Иногда мне кажется, что эта зима никогда не кончится. Виной тому не снег и не мороз, а как раз наоборот, наверно, почти полное их отсутствие.
Добавить в моё избранное
5 мин, 39 сек 18736
Взгляд хочет, чтобы я начал говорить.
— Я не знаю и знать не хочу, что вы здесь делаете, что они все здесь делают {движение головой вбок} и кто вы все такие. Но я заявляю сразу, чтоб не возникло никакого взаимонедопонимания: мне ничего от вас не нужно. Можете относиться ко мне, как к репродуктору, если вам нужен звуковой фон. Но вы не можете относиться ко мне, как к световому табло или учебнику геометрии. Во мне пустота, как в этих часах. А что в вас? Вы когда-нибудь смотрели в себя?
Взгляд «зачуханного» деревенеет.
— В детстве я часто любил слушать радио, — говорю я в окошко.
— Я очень мало помню, конечно, но одну деталь я запомнил хорошо: по вечерам раздавались звуки сирены, почти каждый вечер. Я к ним привык, хотя поначалу пугался и залезал под кровать. А пугался я не оттого, что звуки были громкие и резкие, тем более, что громкими и резкими они как раз не были. Это даже и не совсем звуки были, а, скорее… как давление, что ли. Давление на мозг. Не знаю… Короче, я шёл в подвал, а там — такие же, как я. Тысячи, сотни тысяч… вот так же, как сейчас, почти… Улавливаете мысль? Но что самое страшное, после бомбёжки всегда было как-то… пусто, что ли… какое-то время. Как сейчас. Ну и вот. Вот эта вот пустота и есть самое страшное… Потом, конечно, всё как-то налаживалось, страх забывался… Но когда включали телевизор, и я видел Генерального Секретаря, читающего по бумажке, снова накатывалась пустота. Всё сначала. Каждый раз. Вы ведь не знаете, как это… НЕ ЗНАЕТЕ!
Последние слова я произношу шёпотом. Но ещё раньше «кассир»))) нажимает какую-то кнопку.
Пустота, отчуждение, отсутствие. Что я могу ещё сказать? Я ничего не могу и не хочу говорить, не говорил и не буду.
Иду вверх по лестнице, но там, на заплёванном крыльце, меня уже ждут:) — Капитан Морозов.
— Сержант Козлов.
Капитан похож на Лукашенко.
— Ну что, доигрался?
Я смотрю на усы «Лукашенко». Ничего на самом деле нет, всё нарисовано на грубом, грязном линолеуме.
— Я… не доигрался… Линолеум на мгновение застывает.
— Давай поговорим, — неожиданно доброжелательно говорит капитан, жестом руки приглашая меня отойти от входа, так как я мешаю людям входить и выходить.
Мы сходим с крыльца.
— Тебе не стыдно?
— Стыдно, — соглашаюсь.
— Она ведь тебя ждёт.
— Всё ещё, — добавляет сержант.
Линолеум можно порвать. Но что делать, если за ним тоже пустота? От неё не уйти: она живёт во мне.
— Правда?
— Правда.
Но кто тогда я сам? Сосуд для хранения пустоты, нарисованный на линолеуме? Порвать?
— Я не знаю и знать не хочу, что вы здесь делаете, что они все здесь делают {движение головой вбок} и кто вы все такие. Но я заявляю сразу, чтоб не возникло никакого взаимонедопонимания: мне ничего от вас не нужно. Можете относиться ко мне, как к репродуктору, если вам нужен звуковой фон. Но вы не можете относиться ко мне, как к световому табло или учебнику геометрии. Во мне пустота, как в этих часах. А что в вас? Вы когда-нибудь смотрели в себя?
Взгляд «зачуханного» деревенеет.
— В детстве я часто любил слушать радио, — говорю я в окошко.
— Я очень мало помню, конечно, но одну деталь я запомнил хорошо: по вечерам раздавались звуки сирены, почти каждый вечер. Я к ним привык, хотя поначалу пугался и залезал под кровать. А пугался я не оттого, что звуки были громкие и резкие, тем более, что громкими и резкими они как раз не были. Это даже и не совсем звуки были, а, скорее… как давление, что ли. Давление на мозг. Не знаю… Короче, я шёл в подвал, а там — такие же, как я. Тысячи, сотни тысяч… вот так же, как сейчас, почти… Улавливаете мысль? Но что самое страшное, после бомбёжки всегда было как-то… пусто, что ли… какое-то время. Как сейчас. Ну и вот. Вот эта вот пустота и есть самое страшное… Потом, конечно, всё как-то налаживалось, страх забывался… Но когда включали телевизор, и я видел Генерального Секретаря, читающего по бумажке, снова накатывалась пустота. Всё сначала. Каждый раз. Вы ведь не знаете, как это… НЕ ЗНАЕТЕ!
Последние слова я произношу шёпотом. Но ещё раньше «кассир»))) нажимает какую-то кнопку.
Пустота, отчуждение, отсутствие. Что я могу ещё сказать? Я ничего не могу и не хочу говорить, не говорил и не буду.
Иду вверх по лестнице, но там, на заплёванном крыльце, меня уже ждут:) — Капитан Морозов.
— Сержант Козлов.
Капитан похож на Лукашенко.
— Ну что, доигрался?
Я смотрю на усы «Лукашенко». Ничего на самом деле нет, всё нарисовано на грубом, грязном линолеуме.
— Я… не доигрался… Линолеум на мгновение застывает.
— Давай поговорим, — неожиданно доброжелательно говорит капитан, жестом руки приглашая меня отойти от входа, так как я мешаю людям входить и выходить.
Мы сходим с крыльца.
— Тебе не стыдно?
— Стыдно, — соглашаюсь.
— Она ведь тебя ждёт.
— Всё ещё, — добавляет сержант.
Линолеум можно порвать. Но что делать, если за ним тоже пустота? От неё не уйти: она живёт во мне.
— Правда?
— Правда.
Но кто тогда я сам? Сосуд для хранения пустоты, нарисованный на линолеуме? Порвать?
Страница 2 из 2
