Было еще темно, Он вышел из дома. За все годы семейной жизни он впервые уходил из дома первого января в такую рань. Ветер кидал в лицо мокрый снег. Нахлобучив шапку, натянул капюшон, сунул руки в карманы и неуверенными шагами побрел в сумрак просыпающегося города.
Добавить в моё избранное
4 мин, 37 сек 881
Он шел, цепляясь ботинками за снежные бугорочки булыжной мостовой, скользя на запорошенных снегом трамвайных рельсах. Справа от него из парка доносилась музыка, изредка слышались хлопки петард, а в небе рассыпались разноцветные кусты фейерверка. Впереди он увидел девушку. Она шла по широким плитам каменного парапета парка, осторожно ступая туфельками на высоком каблуке, и на манер канатоходца балансировала широко раскинутыми руками. В одной руке она держала сумочку с длинным ремешком. Белая шапочка лихо сползла на затылок, несколько прядей волос выбились на лоб. На шее болтался белый шарфик, из-под распахнутого пальто торчали стройные ножки.
Она покачнулась, оглянувшись на него, и он подал ей руку. Неуклюжим движением попал рукой ей под платье и ощутил прохладные, пушистые волосики на ее лобке. Девушка хихикнула. Он испуганно отдернул руку. Она вновь покачнулась, потеряв равновесие, и он снова протянул ей руку. Ухватившись мокрой варежкой за его руку она ловко спрыгнула вниз, обхватила его руками за шею и нежно поцеловала в губы.
От растерянности он спросил: «Тебя как зовут-то?» — Клава — ответила она, отступая от него на полшага.
— А меня Слава — промямлил он.
— Клава, Слава, Клава, Слава — затараторила она, засмеялась и, вновь дотянувшись до него, поцеловала в мокрые, холодные губы.
Обняв ее за плечо он прижал ее к себе. Другой рукой, опять, неловким движением попал ей в вырез платья. Она снова хихикнула. В своей ладони он ощутил приятное тепло ее девичьей прелести.
В обнимку они пошли по трамвайным путям к остановке, повторяя зарифмованные имена. Снег все моросил. У киоска на трамвайной остановке они остановились.
— Хорошо бы выпить, хотя бы пива — пробормотал он, достал из кармана пригоршню мелочи и дрожащей то ли с похмелья, то ли от холода, рукой начал пересчитывать деньги. Она порылась в сумочке и потянув его за рукав, молча положила несколько монет на его ладонь.
Купили пиво в банках. Под крышей остановки было уютней и светлее. Клава стала рассказывать что-то про свою компанию, что — то про надоевшие, пьяные лица, про своего парня, который пытался ее изнасиловать и, как она убежала от него. А он пил пиво, курил и разглядывал ее, смутно понимая, о чем она говорит. Каштановые, почти рыжие волосы совсем вылезли из-под шапочки, обрамляя круглое личико. Стало совсем светло. Он разглядел голубые глаза, слегка вздернутый носик и пухленькие губки. Ей было лет девятнадцать — двадцать. «Молодая, вот бы сыну такую жену!» — подумал он. Вдруг она запела, нет, она не пела, она мурлыкала, растягивая слова:
— А снег идет, а снег идет, и все вокруг чего-то ждет.
— Спасибо — любуясь ею, прошептал он.
— И тебе спасибо, Слава, что ты есть теперь у Клавы, — неожиданно прервав песню, прокричала она и засмеялась.
Резко поставив банку из-под пива на скамейку, она обняла его, прижалась всем телом к его мокрой куртке… От нее пахло до боли знакомыми духами и пивом. У него на губах, еще сохранился приятный, сладковатый вкус губной помады от прошлого поцелуя. Он тоже допил пиво, и они, обнявшись, пошли по сонному городу.
В надежде встретить кого-нибудь из знакомых, он повел ее к рынку. Посетителей в это время было мало, такая рань. Вдруг он увидел родные, радостно-растерянные глаза. «Жена!» — мелькнуло в голове. Он склонил голову и шепнул Клаве:«Разбежались!» Клавдия с обидой взглянула на него снизу вверх и растворилась в рыночной круговерти. А он, не оборачиваясь, шел по рынку, спиной чувствуя взгляд жены. Какое-то тоскливое чувство вины обуяло его, ему стало жалко ее, и он хотел было остановиться. Но неведомая сила толкала его вперед, и он ускорил шаг.
Пропетляв по торговым рядам, бросился бежать. Пробежав мимо цветочников, лавируя между редкими покупателями, резко остановился у выхода из рынка, поправил шапку, натянул съехавший капюшон и спокойно пошел по улице.
— Цветы продают? — спросил его выскочивший из автобуса мужик с непокрытой головой, в очках и длинном, черном пальто.
— Полно — выдохнул он. Мужик прошел было мимо, но вернулся.
— Пиво будешь?
— Буду!
«Очкарик» купил пива в киоске. Пили пиво и молчали. Незнакомец, допив пиво, поставил пустую бутылку на землю, возле урны, махнул рукой и шаркая каблуками по тротуару, засеменил к рынку, на ходу протирая очки от мокрого снега.
Он остался один. От вновь нахлынувшего на него чувства какой-то вины перед женой и злости на себя, он кинул пустую бутылку, и она со звоном заскользила по снегу. Нехотя вернулся к рынку. Сквозь решетку забора он всматривался в лица людей, в надежде увидеть жену или хотя бы Клаву. Долго ходил вдоль забора, а потом грустно поплелся к остановке трамвая.
На конечной остановке стоял трамвай, водитель дремал, уронив голову на руки, лежавшие на рычаге управления. На лавочке сидел давешний «очкарик» и курил.
Она покачнулась, оглянувшись на него, и он подал ей руку. Неуклюжим движением попал рукой ей под платье и ощутил прохладные, пушистые волосики на ее лобке. Девушка хихикнула. Он испуганно отдернул руку. Она вновь покачнулась, потеряв равновесие, и он снова протянул ей руку. Ухватившись мокрой варежкой за его руку она ловко спрыгнула вниз, обхватила его руками за шею и нежно поцеловала в губы.
От растерянности он спросил: «Тебя как зовут-то?» — Клава — ответила она, отступая от него на полшага.
— А меня Слава — промямлил он.
— Клава, Слава, Клава, Слава — затараторила она, засмеялась и, вновь дотянувшись до него, поцеловала в мокрые, холодные губы.
Обняв ее за плечо он прижал ее к себе. Другой рукой, опять, неловким движением попал ей в вырез платья. Она снова хихикнула. В своей ладони он ощутил приятное тепло ее девичьей прелести.
В обнимку они пошли по трамвайным путям к остановке, повторяя зарифмованные имена. Снег все моросил. У киоска на трамвайной остановке они остановились.
— Хорошо бы выпить, хотя бы пива — пробормотал он, достал из кармана пригоршню мелочи и дрожащей то ли с похмелья, то ли от холода, рукой начал пересчитывать деньги. Она порылась в сумочке и потянув его за рукав, молча положила несколько монет на его ладонь.
Купили пиво в банках. Под крышей остановки было уютней и светлее. Клава стала рассказывать что-то про свою компанию, что — то про надоевшие, пьяные лица, про своего парня, который пытался ее изнасиловать и, как она убежала от него. А он пил пиво, курил и разглядывал ее, смутно понимая, о чем она говорит. Каштановые, почти рыжие волосы совсем вылезли из-под шапочки, обрамляя круглое личико. Стало совсем светло. Он разглядел голубые глаза, слегка вздернутый носик и пухленькие губки. Ей было лет девятнадцать — двадцать. «Молодая, вот бы сыну такую жену!» — подумал он. Вдруг она запела, нет, она не пела, она мурлыкала, растягивая слова:
— А снег идет, а снег идет, и все вокруг чего-то ждет.
— Спасибо — любуясь ею, прошептал он.
— И тебе спасибо, Слава, что ты есть теперь у Клавы, — неожиданно прервав песню, прокричала она и засмеялась.
Резко поставив банку из-под пива на скамейку, она обняла его, прижалась всем телом к его мокрой куртке… От нее пахло до боли знакомыми духами и пивом. У него на губах, еще сохранился приятный, сладковатый вкус губной помады от прошлого поцелуя. Он тоже допил пиво, и они, обнявшись, пошли по сонному городу.
В надежде встретить кого-нибудь из знакомых, он повел ее к рынку. Посетителей в это время было мало, такая рань. Вдруг он увидел родные, радостно-растерянные глаза. «Жена!» — мелькнуло в голове. Он склонил голову и шепнул Клаве:«Разбежались!» Клавдия с обидой взглянула на него снизу вверх и растворилась в рыночной круговерти. А он, не оборачиваясь, шел по рынку, спиной чувствуя взгляд жены. Какое-то тоскливое чувство вины обуяло его, ему стало жалко ее, и он хотел было остановиться. Но неведомая сила толкала его вперед, и он ускорил шаг.
Пропетляв по торговым рядам, бросился бежать. Пробежав мимо цветочников, лавируя между редкими покупателями, резко остановился у выхода из рынка, поправил шапку, натянул съехавший капюшон и спокойно пошел по улице.
— Цветы продают? — спросил его выскочивший из автобуса мужик с непокрытой головой, в очках и длинном, черном пальто.
— Полно — выдохнул он. Мужик прошел было мимо, но вернулся.
— Пиво будешь?
— Буду!
«Очкарик» купил пива в киоске. Пили пиво и молчали. Незнакомец, допив пиво, поставил пустую бутылку на землю, возле урны, махнул рукой и шаркая каблуками по тротуару, засеменил к рынку, на ходу протирая очки от мокрого снега.
Он остался один. От вновь нахлынувшего на него чувства какой-то вины перед женой и злости на себя, он кинул пустую бутылку, и она со звоном заскользила по снегу. Нехотя вернулся к рынку. Сквозь решетку забора он всматривался в лица людей, в надежде увидеть жену или хотя бы Клаву. Долго ходил вдоль забора, а потом грустно поплелся к остановке трамвая.
На конечной остановке стоял трамвай, водитель дремал, уронив голову на руки, лежавшие на рычаге управления. На лавочке сидел давешний «очкарик» и курил.
Страница 1 из 2
