Что для меня есть творчество? Я много думал об этом, пытаясь понять, почему я — уже взрослый и состоявшийся в жизни человек — продолжаю сочинять истории. И, признаться, до конца не понял…
Добавить в моё избранное
5 мин, 7 сек 14090
Чтобы разобраться, наверное, нужно заглянуть в прошлое, в детство.
И одним из ярких воспоминаний в моём сознании всплывают образы двух шестилетних шкетов, лежащих на крыше гаража: я и мой лучший друг. Я, закинув руки за голову, наблюдаю за сверкающей в ультрамарине неба точкой, оставляющей инверсионный след. И рассказываю другу о том, что на самом деле я не просто мальчик, каких вокруг множество, а настоящий суперагент, находящийся здесь на секретном задании. А друг слушает меня во все уши, время от времени задавая вопросы, чтобы узнать подробности. При этом каждый из нас понимал, что всё это — чистой воды фантазии. Однако в моих историях всегда прослеживалась логика и достоверность, в отличие от 'Фантазёров' Николая Носова: ничто не происходило с бухты-барахты, у всего была первопричина. Возможно, поэтому мои детские байки пользовались успехом. Не знаю… В детстве я жутко не любил читать. Помню, мама постоянно заставляла меня читать вслух. Посадит за парту — до пятого класса у меня не было дома стола, только складывающаяся домашняя парта — и тыкнет пальцем в книгу, мол, читай от сих до сих. Ох, как я ненавидел 'Путешествие Нильса с диким гусями'! Но мама добилась своего: постепенно я стал видеть героев и сопереживать им. За что маме великий земной поклон! В результате я научился видеть и себя со стороны, отожествляя с Оливером Твистом, Робинзоном Крузо, Тимуром и его командой (у меня всегда было много друзей) или даже с 'Пятнадцатилетним капитаном' Жуля Верна… Это обогащало мою фантазию, создавая в голове длинные диалоги и различные ситуации… Где-то в классе шестом я под впечатлением 'Звезды КЭЦ' Александра Беляева впервые взялся 'за перо'. Мне захотелось написать что-то такое же грандиозное, но, конечно же, ничего не вышло. Сказалась скудность словарного запаса. Тогда я понял, что для того, чтобы что-то написать, одной фантазии и расплывчатых образов мало. Я был расстроен донельзя и надолго изгнал из головы любой вымысел.
Однако если уж на роду написано… Я забыл думать о прозе, да и о литературе в целом не вспоминал. Но однажды и весьма неожиданно на меня упала лира. Иначе я сказать не могу. 'Пусть твердят, что пишет каждый в восемнадцать лет… ' — эта песня не обо мне. До восемнадцати у меня впереди было пять лет! И стихи, которые я написал в школьной тетрадке, далеко не о любви.
Стихи стихами, но к прозе я вернулся, наверное, именно благодаря им. Я 'дорос' до стихов о любви и всех переживаний, связанных с первой влюблённостью. Чтобы как-то выплеснуть всё накопившееся в юной ме-тящейся душе, я писал стихи всё длиннее и длиннее, но никак не мог в рифме выразить суть своих переживаний: рифма требовала своё! И я стал часто повторять себе: 'Ну почему я не писатель?!' И стенал до тех пор, пока проведение не подкинуло мне в руки роман Джека Лондона 'Мартин Иден'. Я читал этот роман с каким-то одержимым упоением. Прочитал за два дня. Помню, дочитывал среди ночи на кухне. Мама проснулась, обругала меня и прогнала спать. А я встал под ночником и читал, пока книга не кончилась.
С тех пор моё сознание перевернулось.
А скорее — вернулось на рельсы, с которых я упорно пытался свернуть.
Наверное, у всех был в юности грустный опыт безответной любви. Я не стал исключением. Но я тогда, после первого неудачного признания, пришёл домой и, памятуя о том, что бумага терпит, выплеснул всю свою горечь в рассказ. Причём совершенно не затрагивающий тему безответной любви. И я впервые почувствовал полное моральное удовлетворение. Которое возникает у меня каждый раз, когда я напишу, что-то действительно стоящее. И не важно, рассказ это или всего лишь маленький абзац в новом романе. У меня есть привычка выписывать интересные мысли писателей из читанных мною произведений. И вот одна из них, которая в полной мере способна объяснить, что для меня есть творчество: 'Любое творчество имеет две составляющие: миг озарения, а затем кропотливая техническая работа (иной раз на годы), конечная цель которой — сделать то, что открылось тебе, доступным для других людей. Природа озарения едина — хоть в поэзии, хоть в расследовании преступлений, откуда оно берётся — неведомо никому (ясно лишь, что не из логики); само же мгновение, когда ты — пусть даже на неуловимо краткое время! — становишься вровень с самим Богом, и есть то единственное, ради чего по-настоящему стоит жить… ' (Кирилл Еськов, 'Последний кольценосец').
Как-то в одном из литературных блогов я увидел фразу одного неудачника: 'Если хочешь что-то написать — сделай телевизор погромче и желание пройдёт'. Меня эта реплика резанула по сердцу так, что будь тот человек передо мной, я бы плюнул ему в лицо. И не важно, каким бы он ни оказался громилой. Плюнул бы даже ценою сломанных рёбер и выбитых зубов!
И одним из ярких воспоминаний в моём сознании всплывают образы двух шестилетних шкетов, лежащих на крыше гаража: я и мой лучший друг. Я, закинув руки за голову, наблюдаю за сверкающей в ультрамарине неба точкой, оставляющей инверсионный след. И рассказываю другу о том, что на самом деле я не просто мальчик, каких вокруг множество, а настоящий суперагент, находящийся здесь на секретном задании. А друг слушает меня во все уши, время от времени задавая вопросы, чтобы узнать подробности. При этом каждый из нас понимал, что всё это — чистой воды фантазии. Однако в моих историях всегда прослеживалась логика и достоверность, в отличие от 'Фантазёров' Николая Носова: ничто не происходило с бухты-барахты, у всего была первопричина. Возможно, поэтому мои детские байки пользовались успехом. Не знаю… В детстве я жутко не любил читать. Помню, мама постоянно заставляла меня читать вслух. Посадит за парту — до пятого класса у меня не было дома стола, только складывающаяся домашняя парта — и тыкнет пальцем в книгу, мол, читай от сих до сих. Ох, как я ненавидел 'Путешествие Нильса с диким гусями'! Но мама добилась своего: постепенно я стал видеть героев и сопереживать им. За что маме великий земной поклон! В результате я научился видеть и себя со стороны, отожествляя с Оливером Твистом, Робинзоном Крузо, Тимуром и его командой (у меня всегда было много друзей) или даже с 'Пятнадцатилетним капитаном' Жуля Верна… Это обогащало мою фантазию, создавая в голове длинные диалоги и различные ситуации… Где-то в классе шестом я под впечатлением 'Звезды КЭЦ' Александра Беляева впервые взялся 'за перо'. Мне захотелось написать что-то такое же грандиозное, но, конечно же, ничего не вышло. Сказалась скудность словарного запаса. Тогда я понял, что для того, чтобы что-то написать, одной фантазии и расплывчатых образов мало. Я был расстроен донельзя и надолго изгнал из головы любой вымысел.
Однако если уж на роду написано… Я забыл думать о прозе, да и о литературе в целом не вспоминал. Но однажды и весьма неожиданно на меня упала лира. Иначе я сказать не могу. 'Пусть твердят, что пишет каждый в восемнадцать лет… ' — эта песня не обо мне. До восемнадцати у меня впереди было пять лет! И стихи, которые я написал в школьной тетрадке, далеко не о любви.
Стихи стихами, но к прозе я вернулся, наверное, именно благодаря им. Я 'дорос' до стихов о любви и всех переживаний, связанных с первой влюблённостью. Чтобы как-то выплеснуть всё накопившееся в юной ме-тящейся душе, я писал стихи всё длиннее и длиннее, но никак не мог в рифме выразить суть своих переживаний: рифма требовала своё! И я стал часто повторять себе: 'Ну почему я не писатель?!' И стенал до тех пор, пока проведение не подкинуло мне в руки роман Джека Лондона 'Мартин Иден'. Я читал этот роман с каким-то одержимым упоением. Прочитал за два дня. Помню, дочитывал среди ночи на кухне. Мама проснулась, обругала меня и прогнала спать. А я встал под ночником и читал, пока книга не кончилась.
С тех пор моё сознание перевернулось.
А скорее — вернулось на рельсы, с которых я упорно пытался свернуть.
Наверное, у всех был в юности грустный опыт безответной любви. Я не стал исключением. Но я тогда, после первого неудачного признания, пришёл домой и, памятуя о том, что бумага терпит, выплеснул всю свою горечь в рассказ. Причём совершенно не затрагивающий тему безответной любви. И я впервые почувствовал полное моральное удовлетворение. Которое возникает у меня каждый раз, когда я напишу, что-то действительно стоящее. И не важно, рассказ это или всего лишь маленький абзац в новом романе. У меня есть привычка выписывать интересные мысли писателей из читанных мною произведений. И вот одна из них, которая в полной мере способна объяснить, что для меня есть творчество: 'Любое творчество имеет две составляющие: миг озарения, а затем кропотливая техническая работа (иной раз на годы), конечная цель которой — сделать то, что открылось тебе, доступным для других людей. Природа озарения едина — хоть в поэзии, хоть в расследовании преступлений, откуда оно берётся — неведомо никому (ясно лишь, что не из логики); само же мгновение, когда ты — пусть даже на неуловимо краткое время! — становишься вровень с самим Богом, и есть то единственное, ради чего по-настоящему стоит жить… ' (Кирилл Еськов, 'Последний кольценосец').
Как-то в одном из литературных блогов я увидел фразу одного неудачника: 'Если хочешь что-то написать — сделай телевизор погромче и желание пройдёт'. Меня эта реплика резанула по сердцу так, что будь тот человек передо мной, я бы плюнул ему в лицо. И не важно, каким бы он ни оказался громилой. Плюнул бы даже ценою сломанных рёбер и выбитых зубов!
Страница 1 из 2
