Тьма задвигалась. Казалось, стоит только открыть глаза и все закончится. Но подвох крылся в том, что глаза уже были раскрыты — и только движение тьмы. Странная, колющая боль под левой лопаткой, отдающая в руку. Сердце. Стало страшно, дыхание ослабело, боль под лопаткой усилилась.
Добавить в моё избранное
3 мин, 18 сек 14460
Но была и другая боль. От того, что тьма движется, проклинает его и кричит в ухо, то срываясь на визг, то теряясь где-то в глубоком утробном шуме. О себе вдруг напомнило жжение в паху — вены на руках совсем никудышные — теперь колоться приходится в паховую вену. Больно и почему-то стыдно, потому что смешано с запахом плоти. Плевать, главное утихомирить эту проклятую боль… Вдруг вернулась способность видеть — он был у себя в комнате. Кажется, у себя в комнате. Пусто и уныло. Этот мир стал нестерпимо отвратительным, голым, безлюдным. Тоскливым. Вокруг эти мерзкие грязные стены. Голый патронник на потолке и еле коптящая сороковка. Мебели нет, он все вынес отсюда. Осталось только одно одеяло, прожженное во многих местах и воняющее мочой. Проклятая реальность. Он ненавидит ее. Но боль… Он ненавидит ее еще больше.
Тьма снова сгустилась, и он увидел его, человека с дымящейся кожей. Сегодня у него были желтые глаза. Он появился как всегда, из ниоткуда, и слова, которые он произносил, были теми же, что и всегда.
— Тебе больно. Это нужно исправить.
По телу прошла судорога, появилось ощущение, что кто-то пальцем выдавливает правый глаз, а рот перекосился от боли так сильно, что кожа на губах лопнула. Отпустило, он смог выдохнуть. Человек наклонился и придвинул к нему свое лицо.
— Сделай это, иначе я начну играть с тобой. Ты же знаешь, что происходит, когда я играю с тобой?
Он вдруг схватил его руку и резким движением сломал указательный палец. Даже взвыть не хватило сил, но больно было настолько, что ему показалось — он обмочился. Человек сломал ему второй палец. Теперь он крикнул, перед глазами все завертелось… Тьма задвигалась. Казалось, стоит только открыть глаза и все закончится. Он открыл их в надежде, что именно так и будет — и его передернуло от ужаса. Человек был здесь, его лицо было прямо перед ним и он не моргая пялился на него своим ядовитым взглядом. Его щека вдруг разорвалась и какое-то противное насекомое стало выбираться наружу. Он сбросил его на пол и раздавил. Пальцы шевелились — значит, он снова обманул его… В этой комнате когда-то все было иначе. Осталась только одна картинка, которую он сам когда-то нарисовал в детстве и приклеил на стену. Он еще не знал, что такое боль, не знал, что будут такие дни, в которых он больше не увидит солнца. Не знал, что с ним произойдет однажды то, чего он хотел бы меньше всего в жизни. Не знал. Теперь он пялится на него, приходит и играет с ним. И говорит всегда одни и те же слова.
— Тебе больно. Это нужно исправить.
— Я… Не могу. У меня больше ничего нет.
— Возьми у матери.
— Она… Не даст мне денег.
— Тебе же больно! — и он стал выкручивать ему руку.
— Стой! Мне больно, действительно… — Я еще не начинал, ты знаешь.
— Уйди прочь… Оставь меня в покое!
— Ты не оригинален.
Он вдруг поднялся и стал ходить по комнате туда-сюда, все заглядывал в стены и тыкался в них, как слепой. Наконец остановился перед той самой картинкой и долго смотрел на нее.
— Так что здесь нарисовано?
— Я нарисовал… Отца.
— Отца? У тебя никогда его не было! Я твой отец! Я!
В его руках появился нож и он пырнул им в живот. Раз, другой, третий.
— Мама… Мама! Мамочка!
— Громче кричи, ублюдок, громче!
Он продолжал бить ножом, в грудь, в лицо, в шею. Казалось, что все заливает кровь и тонет в невесть откуда взявшемся пламени.
— Мама! Мама! Мамочка!
Он бросил нож в сторону, вскочил, открыл окно.
— Иди сюда, становись на подоконник, быстрее!
— Что… Зачем? Отвали, я прошу тебя! Исчезни!
— Закрой пасть, урод. Ты знаешь что мне нужно. Пока не получу, никуда не уйду!
И он стал бить его неизвестно откуда взявшимся кастетом. Трещали кости, глухо сыпались удары.
— Мама! Мама, мне больно, мамочка! Я прыгну, мама! Я прыгну!
— Что? — Человек вдруг остановился.
— Что ты сказал?
Он не стал больше ждать. После кастета его глаза практически ничего не видели, но он все же бросил последний взгляд на картинку. И пока летел, наслаждался спокойствием. Радовался панике человека с дымящейся кожей. Купался в коротком мгновении счастья. С картинки ему улыбался отец.
Тьма снова сгустилась, и он увидел его, человека с дымящейся кожей. Сегодня у него были желтые глаза. Он появился как всегда, из ниоткуда, и слова, которые он произносил, были теми же, что и всегда.
— Тебе больно. Это нужно исправить.
По телу прошла судорога, появилось ощущение, что кто-то пальцем выдавливает правый глаз, а рот перекосился от боли так сильно, что кожа на губах лопнула. Отпустило, он смог выдохнуть. Человек наклонился и придвинул к нему свое лицо.
— Сделай это, иначе я начну играть с тобой. Ты же знаешь, что происходит, когда я играю с тобой?
Он вдруг схватил его руку и резким движением сломал указательный палец. Даже взвыть не хватило сил, но больно было настолько, что ему показалось — он обмочился. Человек сломал ему второй палец. Теперь он крикнул, перед глазами все завертелось… Тьма задвигалась. Казалось, стоит только открыть глаза и все закончится. Он открыл их в надежде, что именно так и будет — и его передернуло от ужаса. Человек был здесь, его лицо было прямо перед ним и он не моргая пялился на него своим ядовитым взглядом. Его щека вдруг разорвалась и какое-то противное насекомое стало выбираться наружу. Он сбросил его на пол и раздавил. Пальцы шевелились — значит, он снова обманул его… В этой комнате когда-то все было иначе. Осталась только одна картинка, которую он сам когда-то нарисовал в детстве и приклеил на стену. Он еще не знал, что такое боль, не знал, что будут такие дни, в которых он больше не увидит солнца. Не знал, что с ним произойдет однажды то, чего он хотел бы меньше всего в жизни. Не знал. Теперь он пялится на него, приходит и играет с ним. И говорит всегда одни и те же слова.
— Тебе больно. Это нужно исправить.
— Я… Не могу. У меня больше ничего нет.
— Возьми у матери.
— Она… Не даст мне денег.
— Тебе же больно! — и он стал выкручивать ему руку.
— Стой! Мне больно, действительно… — Я еще не начинал, ты знаешь.
— Уйди прочь… Оставь меня в покое!
— Ты не оригинален.
Он вдруг поднялся и стал ходить по комнате туда-сюда, все заглядывал в стены и тыкался в них, как слепой. Наконец остановился перед той самой картинкой и долго смотрел на нее.
— Так что здесь нарисовано?
— Я нарисовал… Отца.
— Отца? У тебя никогда его не было! Я твой отец! Я!
В его руках появился нож и он пырнул им в живот. Раз, другой, третий.
— Мама… Мама! Мамочка!
— Громче кричи, ублюдок, громче!
Он продолжал бить ножом, в грудь, в лицо, в шею. Казалось, что все заливает кровь и тонет в невесть откуда взявшемся пламени.
— Мама! Мама! Мамочка!
Он бросил нож в сторону, вскочил, открыл окно.
— Иди сюда, становись на подоконник, быстрее!
— Что… Зачем? Отвали, я прошу тебя! Исчезни!
— Закрой пасть, урод. Ты знаешь что мне нужно. Пока не получу, никуда не уйду!
И он стал бить его неизвестно откуда взявшимся кастетом. Трещали кости, глухо сыпались удары.
— Мама! Мама, мне больно, мамочка! Я прыгну, мама! Я прыгну!
— Что? — Человек вдруг остановился.
— Что ты сказал?
Он не стал больше ждать. После кастета его глаза практически ничего не видели, но он все же бросил последний взгляд на картинку. И пока летел, наслаждался спокойствием. Радовался панике человека с дымящейся кожей. Купался в коротком мгновении счастья. С картинки ему улыбался отец.
