Вот сидим мы в баре «Брунильдо», что на улице Пироговской, прихлебываем пшеничное мутное пиво, припахивающее дрожжами и весенней гарью, и травим байки. Я терпеливо жду, когда мой собеседник соизволит начать ту историю, ради которой мы встретились, а он все вертится вокруг своих «маньячек» и способа уравновесить дерьмовые самопальные клинки.
Добавить в моё избранное
8 мин, 27 сек 12934
Я говорю: «Хватит, Горбаг, или как еще там тебя звать», я говорю: «Если это все, что ты хочешь сказать, то же самое можно прочитать и в Оружейке», и тот, встряхнув челкой, глядит на меня невинным взором нашкодившего первоклашки.
— Вообще-то, я — Антон, а вы — Ольга Хорхой?
— Она самая. Можешь Олей называть. Так ты хочешь увидеть эту байку в сети?
— Ну, вряд ли кто-то поверит. Скажут, очередная лажа.
— Сказка — ложь, да в ней намек… Не томи, выкладывай.
— На суду, как на духу, — Антон невесело рассмеялся.
— Это было в прошлом году.
Я тогда десятый закончил, ну, забот никаких, вот и решил подработать. В Макдоналдсе в позапрошлом году надули, последнюю зарплату до сих пор не выбил, решил наняться к попам — на стройку. Они — люди небедные, платят вовремя, не задерживают. Знаешь Опоросино? Не знаешь? Я так и знал. Это деревня такая, там построили церковь. Блаженной Матрены. Теперь, по идее, должно называться селом. Вот на этой стройке я и работал. Разнорабочим. Когда пришел, определили в бригаду, там восемь человек уже было, помимо бригадира — все положительные такие, непьющие. Реставраторы. Не те, что средневековые турниры реконструируют, а настоящие. Когда брали, спрашивали, верую ли я в бога, и такое всякое… Ну, я, конечно, ответил, что верую, не пью, не курю, в карты не дуюсь — вобщем, все это я делаю в свободное время, так что им знать о моих пристрастиях нефиг… А котлован вырыли — кошмар какой-то… метров десять в глубину, ну, может, меньше, говорят, чтоб до твердого грунта дойти. Там до нас одного ханурика завалило, когда откопали, он был уже мертвый, так что решили, будет дешевле дорыться, чем жидкое стекло закачивать. Первая задача была — фундамент отлить, ну, сперва подушку, а после — настоящий, что наверх выходит. Начали вязать арматуру.
У меня хороший учитель был — Иван Ильич его звали… да, звали… Сварке меня научил, потому как это быстрее, если умеешь, чем проволоку крутить. Арматуру клали, словно колодец — и тут же стыки проваривали. Работали, как негры в Панаме. Что, нету там негров? Не беда, зато мы работали так, что пот утереть некогда было. Иван, он человек был верующий, не так, как я — чтоб работу найти, а в самом деле. Он говорил: «Матренушка все видит, она за нас словечко замолвит, что поторопимся». Погиб Иван. Не тогда — позже, когда церковь освящали. В ноябре было дело, гололед на дорогах. Он из Москвы ездил, и, как всегда, торопился, его «москвичок» у Белых Дач занесло, кувыркался кандибобером через канаву, и, что интересно, автомобиль на колеса встал, а он уже мертвый, сломал себе шею.
Да, арматуру потом заливали бетоном, сколько мешалок понагнали — одна отъезжала, а другая уже на подходе. Едва успевали разравнивать. Водилы работали, будто сами машины, киборги какие-то. Сливает — близко не стой, не посмотрит. Там одного дурачка чуть не похоронило. В бетоне. Он ни на что другое не годился, только лопатой махать — олигофрен, глаза мутные, со слезой. Говорят, жил при каком-то храме. Он вечно встанет, как столб, смотрит в пространство и под рубахой крестится. Не работник, как попадья говорила. Так прямо на него и вылили. Хорошо, мужики вытащили, а он весь в жиже, и только глазами залепленными еле лупает, говорит — «А я Матренушку ви-и-дел… стоит она, и меня пальчиком манит. А пальчик то-о-ненький, как тростинка»… Отмыли его, оттерли, в бытовке на матрац положили. Вечером приходим переодеться, а он уже мертвый. Как там говорили — «преставился». Попы это дело замяли. За деньги чего не сделаешь. Вся система этим живет — от мента и до генпрокурора. Им потом еще не раз пришлось глазки властям замазывать — случаев много было.
Сруб клали деревянный, чтобы был, как в Кижах — для этого и реставраторы были нужны. Мне — что, я сильный, сейчас раз в неделю в качалку хожу, раньше ходил по три раза. А вот Маришка как умудрялась эти бревна таскать — мне до сих пор непонятно. Мелкая, худая, и вся такая академическая. Ей не на стройке работать, а лекции по дизайну студентам читать, впрочем, студенты — те еще сволочи, по себе знаю. Так вот, все в штанах работали, даже дамы, а она одна — в юбке. Нет, говорит, в писаньях такого, чтобы женщине в брюках ходить. Вобщем, лазила она по этим бревнам, разметку делала, юбкой зацепилась — и башкой о бревно. Вскочила — крестится: «Все слава богу, ребята, жива я, что вы перепугались?» А на следующий день — не пришла. Иван — звонить по мобиле, а трубку никто не берет. Вечером дозвонились до ее матери — говорит, у Маришки инсульт, в Первую Градскую положили. Так и померла там через три дня. Не приходя в сознание. Попы переполошились, забегали. К матери ее ездили, уговаривали не подавать в суд, а той — какой суд, она вся сама не своя, Марина у нее единственной дочкой была… Так старуха и отправилась вслед за ней — руки на себя наложила. Иван мне рассказывал, и очень ее осуждал — дескать, испытания нам господь посылает.
— Вообще-то, я — Антон, а вы — Ольга Хорхой?
— Она самая. Можешь Олей называть. Так ты хочешь увидеть эту байку в сети?
— Ну, вряд ли кто-то поверит. Скажут, очередная лажа.
— Сказка — ложь, да в ней намек… Не томи, выкладывай.
— На суду, как на духу, — Антон невесело рассмеялся.
— Это было в прошлом году.
Я тогда десятый закончил, ну, забот никаких, вот и решил подработать. В Макдоналдсе в позапрошлом году надули, последнюю зарплату до сих пор не выбил, решил наняться к попам — на стройку. Они — люди небедные, платят вовремя, не задерживают. Знаешь Опоросино? Не знаешь? Я так и знал. Это деревня такая, там построили церковь. Блаженной Матрены. Теперь, по идее, должно называться селом. Вот на этой стройке я и работал. Разнорабочим. Когда пришел, определили в бригаду, там восемь человек уже было, помимо бригадира — все положительные такие, непьющие. Реставраторы. Не те, что средневековые турниры реконструируют, а настоящие. Когда брали, спрашивали, верую ли я в бога, и такое всякое… Ну, я, конечно, ответил, что верую, не пью, не курю, в карты не дуюсь — вобщем, все это я делаю в свободное время, так что им знать о моих пристрастиях нефиг… А котлован вырыли — кошмар какой-то… метров десять в глубину, ну, может, меньше, говорят, чтоб до твердого грунта дойти. Там до нас одного ханурика завалило, когда откопали, он был уже мертвый, так что решили, будет дешевле дорыться, чем жидкое стекло закачивать. Первая задача была — фундамент отлить, ну, сперва подушку, а после — настоящий, что наверх выходит. Начали вязать арматуру.
У меня хороший учитель был — Иван Ильич его звали… да, звали… Сварке меня научил, потому как это быстрее, если умеешь, чем проволоку крутить. Арматуру клали, словно колодец — и тут же стыки проваривали. Работали, как негры в Панаме. Что, нету там негров? Не беда, зато мы работали так, что пот утереть некогда было. Иван, он человек был верующий, не так, как я — чтоб работу найти, а в самом деле. Он говорил: «Матренушка все видит, она за нас словечко замолвит, что поторопимся». Погиб Иван. Не тогда — позже, когда церковь освящали. В ноябре было дело, гололед на дорогах. Он из Москвы ездил, и, как всегда, торопился, его «москвичок» у Белых Дач занесло, кувыркался кандибобером через канаву, и, что интересно, автомобиль на колеса встал, а он уже мертвый, сломал себе шею.
Да, арматуру потом заливали бетоном, сколько мешалок понагнали — одна отъезжала, а другая уже на подходе. Едва успевали разравнивать. Водилы работали, будто сами машины, киборги какие-то. Сливает — близко не стой, не посмотрит. Там одного дурачка чуть не похоронило. В бетоне. Он ни на что другое не годился, только лопатой махать — олигофрен, глаза мутные, со слезой. Говорят, жил при каком-то храме. Он вечно встанет, как столб, смотрит в пространство и под рубахой крестится. Не работник, как попадья говорила. Так прямо на него и вылили. Хорошо, мужики вытащили, а он весь в жиже, и только глазами залепленными еле лупает, говорит — «А я Матренушку ви-и-дел… стоит она, и меня пальчиком манит. А пальчик то-о-ненький, как тростинка»… Отмыли его, оттерли, в бытовке на матрац положили. Вечером приходим переодеться, а он уже мертвый. Как там говорили — «преставился». Попы это дело замяли. За деньги чего не сделаешь. Вся система этим живет — от мента и до генпрокурора. Им потом еще не раз пришлось глазки властям замазывать — случаев много было.
Сруб клали деревянный, чтобы был, как в Кижах — для этого и реставраторы были нужны. Мне — что, я сильный, сейчас раз в неделю в качалку хожу, раньше ходил по три раза. А вот Маришка как умудрялась эти бревна таскать — мне до сих пор непонятно. Мелкая, худая, и вся такая академическая. Ей не на стройке работать, а лекции по дизайну студентам читать, впрочем, студенты — те еще сволочи, по себе знаю. Так вот, все в штанах работали, даже дамы, а она одна — в юбке. Нет, говорит, в писаньях такого, чтобы женщине в брюках ходить. Вобщем, лазила она по этим бревнам, разметку делала, юбкой зацепилась — и башкой о бревно. Вскочила — крестится: «Все слава богу, ребята, жива я, что вы перепугались?» А на следующий день — не пришла. Иван — звонить по мобиле, а трубку никто не берет. Вечером дозвонились до ее матери — говорит, у Маришки инсульт, в Первую Градскую положили. Так и померла там через три дня. Не приходя в сознание. Попы переполошились, забегали. К матери ее ездили, уговаривали не подавать в суд, а той — какой суд, она вся сама не своя, Марина у нее единственной дочкой была… Так старуха и отправилась вслед за ней — руки на себя наложила. Иван мне рассказывал, и очень ее осуждал — дескать, испытания нам господь посылает.
Страница 1 из 3
