Девушка подняла руку в выставленным большим пальцем, когда фары подъезжающего «Шевроле» залили её жёлтым светом. Её рука чуть дрожала: то ли от холода, то ли от волнения. Автомобиль сбросил скорость и остановился возле неё. Она быстро подошла к нему и подождала, пока водитель опустит стекло. В салоне играла негромкая музыка из радиоприёмника.
Добавить в моё избранное
16 мин, 57 сек 7435
Ему показалось, что у девушки задрожала нижняя челюсть, но она усилием воли заставила себя смотреть на него:
— Может быть… Он присел перед ней на корточки и поднес нож к её левому глазу. Она перестала дышать и вжалась затылком в дверцу «Шевроле». Глаза часто моргали, и на них выступили слёзы. Как бы она ни храбрилась, ей было очень страшно, и осознание этого вернуло его в колею. Всё идёт, как надо. Странноватая особа, да и только, но через несколько минут это уже не будет иметь никакого значения.
— Значит, ты в обмен на душу? — с издевкой спросил он, касаясь лезвием её века.
— Ценная-то какая. И когда же эти твои черти придут за моей душой?
— В любое мгновение, когда ты убьешь меня, — её голос осел.
— Может быть, через год, или два, или десять. Может, завтра же. Наверное, скорее рано, чем поздно, потому что это особый договор, и без очень срочной нужды в такой тёмной душе, как твоя, Он не стал бы его заключать. Я и так слишком много времени потратила, пока искала… — И за две недели на ночной трассе никто на тебя не позарился? Ври больше.
— Изнасиловали дважды. Но это не то. В договоре речь идёт о моей жизни. Я этим двоим говорила условия, и они тут же убежали от меня — испугались. Честно говоря, я почти отчаялась кого-то найти таким образом, сегодня выходила на дорогу в последний раз… — Хочешь сказать, что тебе повезло? — он коснулся лезвием её переносицы и повёл ножом вниз, оставляя на её лице алую полосу. Она закусила нижнюю губу и мучительно нахмурилась. Кровь выступила из пореза, потекла теплыми струйками вниз на подбородок и шею.
— Да, — тихо сказала она, когда от отнял нож от её кожи.
— Я сделала то, что могла. Теперь всё зависит от тебя.
Кровь закапала ей на губы, и она машинально облизнула их. Он протянул руку к ней и коснулся её щеки, зажав участок кожи между указательным и средним пальцами:
— И ты думаешь, я тебе поверю?
Она смотрела на него большими глазами, ничего не говоря.
— А знаешь, я ждал, что ты выкинешь что-нибудь такое, — сказал он.
— Учишься, значит, на психолога? Как только ты села в машину, я понял, что ты из тех штучек, которые думают, что они умнее всех, что они любого могут обвести вокруг пальца. Думаешь, ты первая, кто пытается меня обмануть? Чего я только не слышал! «У меня СПИД», «Я мазохистка, давай я всё сделаю по-хорошему, ты только не убивай меня», «Мой отец — самый главный пахан в городе, и он с тебя шкуру сдерёт»… И так далее, и тому подобная чушь. А главное — с такими лицами это говорили, словно сами в это свято верят. Может, они и верили — вы ведь все настолько лживые, двуличные создания, что сами себя можете обхитрить. Но со мной это не сработает, слышишь? И никакие приёмчики, которым ты выучилась на своих лекциях, тебе не помогут.
Он грубо намотал её волосы на левый кулак. Её дыхание стало прерывистым, и она глухо выдавила:
— Дело ведь… не в том, вру я или нет. Для тебя это… вопрос веры. Если ты и правда не веришь ни в Бога, ни в Дьявола, то тебе ничего не стоит… — Не верю, — жёстко сказал он.
— Я родился и вырос в Советском Союзе, когда нам не промывали мозги этой херней. Так что это не сработает.
— Хорошо, — сказала она и закрыла глаза.
Он снова поднял руку с ножом и с удивлением увидел, что лезвие дрожит. Страшное сомнение закралось ему в голову: почему она так спокойна? Ведь если она до этого ломала комедию, то сейчас должна была понять, что всё кончено, и ничто её не спасёт. Она должна была плакать, кричать, молить о пощаде, ну или крыть его матом и угрозами, как те, другие — но вовсе не оставаться тако же безвольной, как овечка на бойне.
Какое-то мгновение он не знал, что сделает дальше — начнёт то, что задумал, или отступит назад. За спиной была глубокая ночь, и в ушах вновь зазвучали её слова, высказанные таким обыденным голосом: «… уж лучше я умру сто раз самой мучительной смертью, чем посмею перечить Ему».
Что за бред! Он дернул головой, выкидывая глупые мысли. Она полностью в его власти, спятила от страха и несёт околесицу, только и всего, а он тут развесил уши, как пятнадцатилетний мальчишка. Нет, так просто его не запугать.
— А теперь кричи, — прошептал он ей в ухо и с силой воткнул нож в её здоровую руку чуть пониже локтя, где была мягкая плоть.
И она закричала.
Потом, когда всё кончилось, он положил её тело — то, что осталось, — в багажник, обернув в целлофан, и поехал на пруд, который находился в километре от места, где он остановил машину. Водоём был совсем небольшим — в этих местах таких было десятки. Он знал, что в радиусе пяти километров отсюда никто не живёт, а для загородных пикников с купанием глубокий и холодный пруд годился мало. По всему это было идеальное место, чтобы спрятать труп; такие пруды уже не раз выручали его. Прежде чем скинуть тело, он положил в целлофан шестнадцатикилограммовую гирю, свою окровавленную одежду и крепко обмотал всё бечевкой.
— Может быть… Он присел перед ней на корточки и поднес нож к её левому глазу. Она перестала дышать и вжалась затылком в дверцу «Шевроле». Глаза часто моргали, и на них выступили слёзы. Как бы она ни храбрилась, ей было очень страшно, и осознание этого вернуло его в колею. Всё идёт, как надо. Странноватая особа, да и только, но через несколько минут это уже не будет иметь никакого значения.
— Значит, ты в обмен на душу? — с издевкой спросил он, касаясь лезвием её века.
— Ценная-то какая. И когда же эти твои черти придут за моей душой?
— В любое мгновение, когда ты убьешь меня, — её голос осел.
— Может быть, через год, или два, или десять. Может, завтра же. Наверное, скорее рано, чем поздно, потому что это особый договор, и без очень срочной нужды в такой тёмной душе, как твоя, Он не стал бы его заключать. Я и так слишком много времени потратила, пока искала… — И за две недели на ночной трассе никто на тебя не позарился? Ври больше.
— Изнасиловали дважды. Но это не то. В договоре речь идёт о моей жизни. Я этим двоим говорила условия, и они тут же убежали от меня — испугались. Честно говоря, я почти отчаялась кого-то найти таким образом, сегодня выходила на дорогу в последний раз… — Хочешь сказать, что тебе повезло? — он коснулся лезвием её переносицы и повёл ножом вниз, оставляя на её лице алую полосу. Она закусила нижнюю губу и мучительно нахмурилась. Кровь выступила из пореза, потекла теплыми струйками вниз на подбородок и шею.
— Да, — тихо сказала она, когда от отнял нож от её кожи.
— Я сделала то, что могла. Теперь всё зависит от тебя.
Кровь закапала ей на губы, и она машинально облизнула их. Он протянул руку к ней и коснулся её щеки, зажав участок кожи между указательным и средним пальцами:
— И ты думаешь, я тебе поверю?
Она смотрела на него большими глазами, ничего не говоря.
— А знаешь, я ждал, что ты выкинешь что-нибудь такое, — сказал он.
— Учишься, значит, на психолога? Как только ты села в машину, я понял, что ты из тех штучек, которые думают, что они умнее всех, что они любого могут обвести вокруг пальца. Думаешь, ты первая, кто пытается меня обмануть? Чего я только не слышал! «У меня СПИД», «Я мазохистка, давай я всё сделаю по-хорошему, ты только не убивай меня», «Мой отец — самый главный пахан в городе, и он с тебя шкуру сдерёт»… И так далее, и тому подобная чушь. А главное — с такими лицами это говорили, словно сами в это свято верят. Может, они и верили — вы ведь все настолько лживые, двуличные создания, что сами себя можете обхитрить. Но со мной это не сработает, слышишь? И никакие приёмчики, которым ты выучилась на своих лекциях, тебе не помогут.
Он грубо намотал её волосы на левый кулак. Её дыхание стало прерывистым, и она глухо выдавила:
— Дело ведь… не в том, вру я или нет. Для тебя это… вопрос веры. Если ты и правда не веришь ни в Бога, ни в Дьявола, то тебе ничего не стоит… — Не верю, — жёстко сказал он.
— Я родился и вырос в Советском Союзе, когда нам не промывали мозги этой херней. Так что это не сработает.
— Хорошо, — сказала она и закрыла глаза.
Он снова поднял руку с ножом и с удивлением увидел, что лезвие дрожит. Страшное сомнение закралось ему в голову: почему она так спокойна? Ведь если она до этого ломала комедию, то сейчас должна была понять, что всё кончено, и ничто её не спасёт. Она должна была плакать, кричать, молить о пощаде, ну или крыть его матом и угрозами, как те, другие — но вовсе не оставаться тако же безвольной, как овечка на бойне.
Какое-то мгновение он не знал, что сделает дальше — начнёт то, что задумал, или отступит назад. За спиной была глубокая ночь, и в ушах вновь зазвучали её слова, высказанные таким обыденным голосом: «… уж лучше я умру сто раз самой мучительной смертью, чем посмею перечить Ему».
Что за бред! Он дернул головой, выкидывая глупые мысли. Она полностью в его власти, спятила от страха и несёт околесицу, только и всего, а он тут развесил уши, как пятнадцатилетний мальчишка. Нет, так просто его не запугать.
— А теперь кричи, — прошептал он ей в ухо и с силой воткнул нож в её здоровую руку чуть пониже локтя, где была мягкая плоть.
И она закричала.
Потом, когда всё кончилось, он положил её тело — то, что осталось, — в багажник, обернув в целлофан, и поехал на пруд, который находился в километре от места, где он остановил машину. Водоём был совсем небольшим — в этих местах таких было десятки. Он знал, что в радиусе пяти километров отсюда никто не живёт, а для загородных пикников с купанием глубокий и холодный пруд годился мало. По всему это было идеальное место, чтобы спрятать труп; такие пруды уже не раз выручали его. Прежде чем скинуть тело, он положил в целлофан шестнадцатикилограммовую гирю, свою окровавленную одежду и крепко обмотал всё бечевкой.
Страница 4 из 5
