Яйцо рифмуется с ногой, И это неспроста. Спайк Миллиган.
Добавить в моё избранное
7 мин, 37 сек 5892
— Зеббулон! — аххнула тут Мэнди.
Он стойал на порроге, жжымайа пальтсы. На пойасе Зеббулона свесала кобурра.
— Тварь, — скоззал Зеббулон, тыкнуф пальтсэм в Никанорумма.
— Твои ублюдки вырыли и унесли мою силу. Верните ее.
— Зепп, — некгроммко сказзала Мэнди.
— Заткни пасть, мерзкое чудовище, — рыкгнул Зеббулон костллявыми рёббрами.
— Теперь я знаю, кто вы есть, моя семейка. Я оставлю вас жить — если этот сраный чужак, — Зепп выххватил реввольвверр, клакнул курркомм и ноправилл дулло Никанорруму в кголовву.
— Если эта тварь вернет мне батарею.
— Йуношша, — начал было Никаноррум.
— Считаю один раз.
— Дайте скозз… — Раз!
КБАГХ! КБАГХ! И летсо Никаноррума брысзнуло ностенну. Зепп поверрнул дулло к Мэнди.
— Умри, сука, — скоззал он.
— Думала, я забыл твою ракетку? Я не забыл.
— Зепп, — Мэнди фсссю трясссло.
КБ, — началл туд реввольвверр, да смолгк.
— А-а, — зовижжал Зеббулон. Этто Чорный Сотона, невведоммокаг ношетший доррогу доммой, шшипением фцепилсся йему вгоррло.
Зепп вызскоччил смогазинна брыжжа кроввйу и побежжал влесз. Сотона веррнулся чересс тдва дтня, а Зеббулона ммы так и неношли.
Прошло два года. Мы с Мэнди переехали в Канзас. Уэйн теперь живет в Нью-Амстердаме. Ему стукнуло семьдесят, но он всегда чист и гладко выбрит. Уэйн пахнет дорогим одеколоном, и частенько, ожидая на углу Гранд-авеню, он говорит прохожим:
— Будьте осторожнее! Завтра Черная пятница.
Он ждет и ждет, но пятницы не будет больше никогда. Только звезды в небе, бывает, поют вечерами:
Пятницы не будет Больше никогда.
Пят-ни-цы-не-бу-удет.
Боль-ше-нико-ГДА.
Пят-ни-цы-не-бу-удет БОЛЬ-ШЕ-НИ-КОГК-ДА.
Он стойал на порроге, жжымайа пальтсы. На пойасе Зеббулона свесала кобурра.
— Тварь, — скоззал Зеббулон, тыкнуф пальтсэм в Никанорумма.
— Твои ублюдки вырыли и унесли мою силу. Верните ее.
— Зепп, — некгроммко сказзала Мэнди.
— Заткни пасть, мерзкое чудовище, — рыкгнул Зеббулон костллявыми рёббрами.
— Теперь я знаю, кто вы есть, моя семейка. Я оставлю вас жить — если этот сраный чужак, — Зепп выххватил реввольвверр, клакнул курркомм и ноправилл дулло Никанорруму в кголовву.
— Если эта тварь вернет мне батарею.
— Йуношша, — начал было Никаноррум.
— Считаю один раз.
— Дайте скозз… — Раз!
КБАГХ! КБАГХ! И летсо Никаноррума брысзнуло ностенну. Зепп поверрнул дулло к Мэнди.
— Умри, сука, — скоззал он.
— Думала, я забыл твою ракетку? Я не забыл.
— Зепп, — Мэнди фсссю трясссло.
КБ, — началл туд реввольвверр, да смолгк.
— А-а, — зовижжал Зеббулон. Этто Чорный Сотона, невведоммокаг ношетший доррогу доммой, шшипением фцепилсся йему вгоррло.
Зепп вызскоччил смогазинна брыжжа кроввйу и побежжал влесз. Сотона веррнулся чересс тдва дтня, а Зеббулона ммы так и неношли.
Прошло два года. Мы с Мэнди переехали в Канзас. Уэйн теперь живет в Нью-Амстердаме. Ему стукнуло семьдесят, но он всегда чист и гладко выбрит. Уэйн пахнет дорогим одеколоном, и частенько, ожидая на углу Гранд-авеню, он говорит прохожим:
— Будьте осторожнее! Завтра Черная пятница.
Он ждет и ждет, но пятницы не будет больше никогда. Только звезды в небе, бывает, поют вечерами:
Пятницы не будет Больше никогда.
Пят-ни-цы-не-бу-удет.
Боль-ше-нико-ГДА.
Пят-ни-цы-не-бу-удет БОЛЬ-ШЕ-НИ-КОГК-ДА.
Страница 3 из 3
