В тот день перед рождеством бабушка ушла в церковь пораньше. Значит, можно будет посмотреть телевизор. По праздникам бабушка не разрешала включать телевизор — грех, ведь он стоял как раз напротив икон и образов. Нельзя смотреть телевизор только по великим праздникам, а в остальные дни можно. Иначе, вообще, не смотрели бы — праздников у православной церкви больше чем дней в году. Рождество — это вдвойне великий праздник. Мы с матерью обрадовались — сегодня по телевизору будет «Праздник святого Йоргена». Мне уже было семь лет. Я видел этот фильм, на прошлое рождество. Там ещё играл Ильинский. Фильм мне очень понравился.
Добавить в моё избранное
4 мин, 10 сек 4598
Примерно через полчаса после фильма, когда ещё мы с матерью, смеясь, обсуждали эпизоды фильма, а я с помощью двух палок изображал Ильинского — отключился свет. Ну и черт с ним, зажгли свечку. Все равно надо ложиться спать. Раньше, когда у нас была русская печка, я предпочитал спать на лежаке печки. И ещё мне нравилось прыгать с лежака на материну пружинную кровать. Теперь, когда у нас газовая печка, я спал либо с бабушкой, либо с матерью. Спать с матерью я не любил — она всю ночь ворочается, да еще и храпит. То ли дело бабушка, как ляжет вечером, так до утра не шелохнется, и дышит, совершенно не слышно. Но сегодня бабушки не было, а спать одному в полной темноте мне было страшно. Я лег с матерью.
Проснулся я от какого шума: охи, ахи. Причудливые тени от горящей свечи колышутся на стенах. Пахнет валерьянкой. Прислушался — разговаривают мать с бабушкой.
— Ох, Зинка! Худо мне, меня всю ломает, все суставы крутит.
— Еще бы, больше четырех часов простоять на ногах в такой духоте, тут и здоровый человек занеможет, а с вашим-то здоровьем! Только вчера с палкой ходили!
— Дура ты, Зинка. Там не духота, а благодать. Вот сегодня у меня с утра кульша ныла, а как вышла я за порог дома, так всё прошло. Меня, как будто два архангела подхватили под руценьки и понесли — я и палку забыла.
— Ну, так давайте намажем кульшу.
По дому поплыл приятный аромат «каросину с цветом акации» — бабушка сама этот настой делает. Чудодейственное средство, бабушке всегда помогало. А запах! Люблю его! Не то, что деготь, которым бабушка мажет мозоли.
Потушили свечку, легли спать. Через пять минут, когда я уже начал засыпать, раздался тихий стон бабушки.
— Зинка, умру я сегодня. Это ведьма меня сегодня сглазила, — раздался всхлипывающий голос бабушки в темноте.
— Какая ведьма? — мать уже успела заснуть и спросонок не могла понять, о чем речь.
— Я специально пришла в церковь пораньше, что бы занять свое место — я там уже двадцать лет стою. Глядь, а на моем месте какая-то карга стоит на коленках, поклоны бьет, грехи замаливает. Я начала её шпинять, мол, моё это место, уходи. Она, ни в какую, говорит, мол, церква общая и норовит клюкой меня тюкнуть. А я то, свою палку забыла. Хорошо товарки подошли, мы завсегда вместе стоим — прогнали нахалку. Та насовала нам проклятий, ты представляешь, прямо в церкви! Только я скрутила ей кукиши. Но видать сильная ведьма попалась. Я и к причастию сходила, только стало мне худо перед самым крестным ходом. И святой воды не набрала, сил не было протиснуться — думала, затопчут. А вот теперь смерть моя пришла — святой воды нет, сглаз не снять.
— Мама, а у меня ещё с прошлого года осталось, я сглаз сниму!
— А сможешь, ведьма то сильная?
— Со святой водой, молитвой и божьей милостью — не только сглаз, но и порчу смогу! — уверенно сказала мать.
— Ну, давай, доченька.
Мать позвала меня с собой — света нет, надо свечку подержать. Какая это интересная выдалась ночь, сегодня я увижу чудо — снятие сглаза! Я вылез из под одеяла, подобрал мамину ночную рубаху и нашарил ногами полуваленки. Так же как мать, надел поверх ночнушки меховую безрукавку. Вышли в коридор. Январь в тот год выдался очень холодный. Не смотря на то, что в коридоре газовая плита горела круглые сутки, вода в ведре, стоявшем в «колидоре» на«тубаретке» покрывалась коркой льда — мать на ночь уменьшала газ.
Мать кружкой разбила корку льда, черпнула воды и поставила её на край плиты. Она жгла спички и топила их в кружке. Обожгла палец, и начала полушепотом молится. Таких конструкций и оборотов мата я ещё не слышал. Досталось всем — и самой «преподобной» Матрене, и её отцу Пасиму, и даже её деду Никите. Не забыла она и попов, дьяков, подьячих, монахов и монашек. Я ловил каждое слово, завтра, нет, уже сегодня, похвастаюсь перед друзьями.
Вернулись в комнату. Мать надела меховую безрукавку шиворот на выворот, начала бубнить молитвы и крестить углы.
— Зинка, а ты «Отче наш» прочла?
— И «Отче ваш» и нашу мать. Не мешайте, мама! Прикройте лицо ладонями вверх, — мать набрала в рот холодной воду и спрыснула бабушку. Бабушка вытерла лицо мокрыми ладонями.
— Тут тебя не будет! Тут тебе не быть! Красной крови не пить! Белой кости не ломить! — начала мать заговор, не забывая крестить бабушку и спрыскивать её водой.
Я держал свечку и наблюдал чудесные метаморфозы, происходящие с бабушкой. Ноги ее вытянулись, скрюченные пальцы на ногах расправились. Лицо порозовело и на лице её появилась блаженная улыбка.
— Ну, как вы, мама? — спросила мать, закончив заговор.
— Спасибо, доченька, спасла ты меня сегодня. Это ты в моего деда Никиту уродилась. У нас на селе старого мельника Никиту, моего деда по матери, все считали колдуном.
Мать сняла телогрейку, забрала у меня свечку и подтолкнула к кровати.
— Ну, и, слава богу, мама.
Проснулся я от какого шума: охи, ахи. Причудливые тени от горящей свечи колышутся на стенах. Пахнет валерьянкой. Прислушался — разговаривают мать с бабушкой.
— Ох, Зинка! Худо мне, меня всю ломает, все суставы крутит.
— Еще бы, больше четырех часов простоять на ногах в такой духоте, тут и здоровый человек занеможет, а с вашим-то здоровьем! Только вчера с палкой ходили!
— Дура ты, Зинка. Там не духота, а благодать. Вот сегодня у меня с утра кульша ныла, а как вышла я за порог дома, так всё прошло. Меня, как будто два архангела подхватили под руценьки и понесли — я и палку забыла.
— Ну, так давайте намажем кульшу.
По дому поплыл приятный аромат «каросину с цветом акации» — бабушка сама этот настой делает. Чудодейственное средство, бабушке всегда помогало. А запах! Люблю его! Не то, что деготь, которым бабушка мажет мозоли.
Потушили свечку, легли спать. Через пять минут, когда я уже начал засыпать, раздался тихий стон бабушки.
— Зинка, умру я сегодня. Это ведьма меня сегодня сглазила, — раздался всхлипывающий голос бабушки в темноте.
— Какая ведьма? — мать уже успела заснуть и спросонок не могла понять, о чем речь.
— Я специально пришла в церковь пораньше, что бы занять свое место — я там уже двадцать лет стою. Глядь, а на моем месте какая-то карга стоит на коленках, поклоны бьет, грехи замаливает. Я начала её шпинять, мол, моё это место, уходи. Она, ни в какую, говорит, мол, церква общая и норовит клюкой меня тюкнуть. А я то, свою палку забыла. Хорошо товарки подошли, мы завсегда вместе стоим — прогнали нахалку. Та насовала нам проклятий, ты представляешь, прямо в церкви! Только я скрутила ей кукиши. Но видать сильная ведьма попалась. Я и к причастию сходила, только стало мне худо перед самым крестным ходом. И святой воды не набрала, сил не было протиснуться — думала, затопчут. А вот теперь смерть моя пришла — святой воды нет, сглаз не снять.
— Мама, а у меня ещё с прошлого года осталось, я сглаз сниму!
— А сможешь, ведьма то сильная?
— Со святой водой, молитвой и божьей милостью — не только сглаз, но и порчу смогу! — уверенно сказала мать.
— Ну, давай, доченька.
Мать позвала меня с собой — света нет, надо свечку подержать. Какая это интересная выдалась ночь, сегодня я увижу чудо — снятие сглаза! Я вылез из под одеяла, подобрал мамину ночную рубаху и нашарил ногами полуваленки. Так же как мать, надел поверх ночнушки меховую безрукавку. Вышли в коридор. Январь в тот год выдался очень холодный. Не смотря на то, что в коридоре газовая плита горела круглые сутки, вода в ведре, стоявшем в «колидоре» на«тубаретке» покрывалась коркой льда — мать на ночь уменьшала газ.
Мать кружкой разбила корку льда, черпнула воды и поставила её на край плиты. Она жгла спички и топила их в кружке. Обожгла палец, и начала полушепотом молится. Таких конструкций и оборотов мата я ещё не слышал. Досталось всем — и самой «преподобной» Матрене, и её отцу Пасиму, и даже её деду Никите. Не забыла она и попов, дьяков, подьячих, монахов и монашек. Я ловил каждое слово, завтра, нет, уже сегодня, похвастаюсь перед друзьями.
Вернулись в комнату. Мать надела меховую безрукавку шиворот на выворот, начала бубнить молитвы и крестить углы.
— Зинка, а ты «Отче наш» прочла?
— И «Отче ваш» и нашу мать. Не мешайте, мама! Прикройте лицо ладонями вверх, — мать набрала в рот холодной воду и спрыснула бабушку. Бабушка вытерла лицо мокрыми ладонями.
— Тут тебя не будет! Тут тебе не быть! Красной крови не пить! Белой кости не ломить! — начала мать заговор, не забывая крестить бабушку и спрыскивать её водой.
Я держал свечку и наблюдал чудесные метаморфозы, происходящие с бабушкой. Ноги ее вытянулись, скрюченные пальцы на ногах расправились. Лицо порозовело и на лице её появилась блаженная улыбка.
— Ну, как вы, мама? — спросила мать, закончив заговор.
— Спасибо, доченька, спасла ты меня сегодня. Это ты в моего деда Никиту уродилась. У нас на селе старого мельника Никиту, моего деда по матери, все считали колдуном.
Мать сняла телогрейку, забрала у меня свечку и подтолкнула к кровати.
— Ну, и, слава богу, мама.
Страница 1 из 2
