Екатерина

Наташа усадила меня за стол, а сама стала хлопотать у печи, и вскоре мы уже пили чай, приправленный березовой чагой и мятой. Разговор как-то не складывался, и я понимал, что кроме чая ничего больше не будет, и даже радовался этому, потому что Наташа мне определенно нравилась, и мне не хотелось, чтобы она оказалась «доступной девочкой».

И как бы читая мои мысли, Наташа сказала:

— Спасибо тебе, но спать ты будешь у себя. Без обид?

Я улыбнулся.

— Расскажи про Екатерину, чем она так напугала тебя? И кто она такая?

Наташа осторожно заглянула за занавеску в окно, погрустнела и стала рассказывать какую-то небылицу, так мне тогда казалось, а когда выговорилась, попросила меня уйти, потому что уже было поздно, и ей не хотелось, чтобы я встретился с этой Екатериной, потому что ничего хорошего от встречи быть не могло.

Я попрощался и ушел домой, а дома всю ночь не мог уснуть, переосмысливая Наташин рассказ, пытаясь найти в нем хоть крупицу правды, поскольку мой тогдашний ум атеиста и реалиста ну никак не хотел смириться с откровенной выдумкой людей, которые сами, слепо уверовав в эту легенду, требовали и от других того же самого. И Наташа не была исключением.

Позже эту «историю» я слышал много раз от односельчан, и каждый раз в новой интерпретации, но суть оставалась прежней: Екатерина, ее двое малолетних сыновей, зимний лес, река и волки… Крашенинниковы появились в селе перед самой войною. Сама Екатерина и ее ребятишки — погодки. Старшему Ванечке было четыре года, а младшему Игорю — три. Отец их был репрессирован, а его семья подлежала выселению в районы отдаленные от центра. Кто был муж Екатерины и отец ее ребятишек мне узнать не удалось, его имя выветрилось из памяти людей, вроде он был военный. Екатерина же с детьми прожила в селе всю войну, когда ее вдруг арестовали.

В середине марта сорок шестого года рано утром в село из райцентра приехали два милиционера в санях, запряженных парой лошадей. Соседи видели из окон, как Екатерину и ребятишек вывели из хаты и посадили в сани. Ей связали руки за спиной и привязали к саням, а детей, уже подросших, просто кинули на солому и повезли в райцентр. Если бы они поехали той же дорогой, может и добрались бы, но милиционеры решили скоротить путь, потому что поехали рекой, в то время, до строительства Красноярской ГЭС, Енисей в этих местах замерзал. Что их заставило выбрать этот путь — неизвестно, выиграли бы всего-то километров десять, но, видно, такая уж выпал им карта. Если бы милиционеры пообщались с жителями села, может быть, и узнали, что уже неделю как поблизости появилась большая волчья стая, которая, по рассказам охотников, обосновалась за вторым поворотом реки, в глухом ельничке. Именно там волки и дождались их. Милиционеры отстреливались, около десятка волков уложили на снег и спаслись бы, может быть, но испуганные лошади рванулись, опрокинули сани.

Лошади-то спаслись, а вот люди… Очевидцы в слезах рассказывали, что от людей осталась только растерзанная одежда, больше ничего. Екатерина была привязана к саням, поэтому осталась жива, да толку-то. Она сошла с ума. Ее отвезли в Красноярск, в больницу, но вскоре следы ее затерялись. Но года четыре назад сельчанам стала встречаться женщина, в которой старожилы признали Екатерину, и которая в отчаянии заламывала руки, как бы моля о помощи. И появлялась она всегда в последних числах марта, а дня через два-три к селу подходили волки, да так близко, что все собаки буквально захлебывались от лая, а коровы от испуга не давали молока. Вот и вчера водитель и кассир, которые привезли аванс, рассказали, что видели женщину, видимо, ту самую Екатерину. Она якобы вышла из лесу к дороге, махала руками, показывая на реку, как бы предупреждая о появлении волков.

Но поскольку волки появлялись здесь всегда, еще до того страшного дня, я отнесся к этой легенде весьма предубежденно. И, как выяснилось вскоре, напрасно.

Через четыре дня мне нужно было ехать в райцентр, закрывать больничный, но ехать было не на чем, автобус не пришел, а из местных автолюбителей никто в райцентр не ехал. Выручил сосед Николай, который работал скотником. Дал мне своего коня, помог запрячь его в сани, подбросил в них пару навильничков сена, кинул старый огромный овечий тулуп.

— Если станешь замерзать, — сказал он, — не ленись, беги рядом с санями, только вожжи не выпускай, конь резвый, ждать тебя не станет.

Я в первый раз ехал в райцентр конной тягой. Хотя вырос в селе, с лошадьми, все равно было немного боязно. Конь чужой, я один, а вокруг на много верст сибирская тайга. И ведь не лето.

Километра через три дорога раздвоилась. Один рукав тянулся прямо, а второй сворачивал вправо, к Енисею. Сейчас уже не могу точно сказать, кто принял решение свернуть, то ли конь, то ли я, но, спустившись с невысокого берега, мы с конем оказались на реке. Я еще тогда подумал, что этот путь короче на десять километров, и я быстрей доберусь до райцентра и обратно.