Этот дом растёт на корнях шиповника, едва проглядывая из-под земли полусгнившей крышей. Его видно только в темноте. Сквозь спутанную седую траву светятся окна, у каждого — свой цвет, и, если ты помнишь туда дорогу, то стучаться надо в золотое…
Добавить в моё избранное
1 мин, 2 сек 10199
Тебе откроют.
Каждая сломанная Барби и каждый пупс, чья хозяйка выросла, уходят умирать сюда. Здесь им расчешут волосы и смоют грязь с белоснежных пластиковых зубов. Потом вскроют живот и осмотрят то, что внутри. У некоторых там механизм. У некоторых — ничего.
Вторые полезнее.
Все знают, как много умещается в одной пустой кукле.
Как бы то ни было, это извлекут: оно пригодится для других. Старой кукле нужна новая начинка. И её начинят — трухой от цветов шиповника, и сырыми куриным сердцами, и жидким стеклом, и цитатами из «Изумрудной скрижали», и ваксой. Её начинят и зашьют, и она будет как новенькая.
Утром она доковыляет до метро — бледная девушка с рассеянной улыбкой или малыш, которого слишком рано подняли в школу. Они растворятся в покачивании вагонов и шелесте газет, и никто не спросит, откуда они. Таких по утрам в Петербурге — целое метро.
Поезд идёт.
Никто не спрашивает, на какой станции ты села и когда выходишь.
«Следующая остановка — Чёрная речка», — объявляет механический женский голос. Изо рта пожилой дамы с томиком Ахматовой в руках течёт вакса. Пьяного подростка в углу вагона тошнит куриными сердцами. Сквозь офисные блузы багровеют намокшие швы. Двери закрываются.
Где-то на окраине Петербурга растёт дом на корнях шиповника, и, пока жива, можно лишь гадать, помнишь ли ты туда дорогу.
Каждая сломанная Барби и каждый пупс, чья хозяйка выросла, уходят умирать сюда. Здесь им расчешут волосы и смоют грязь с белоснежных пластиковых зубов. Потом вскроют живот и осмотрят то, что внутри. У некоторых там механизм. У некоторых — ничего.
Вторые полезнее.
Все знают, как много умещается в одной пустой кукле.
Как бы то ни было, это извлекут: оно пригодится для других. Старой кукле нужна новая начинка. И её начинят — трухой от цветов шиповника, и сырыми куриным сердцами, и жидким стеклом, и цитатами из «Изумрудной скрижали», и ваксой. Её начинят и зашьют, и она будет как новенькая.
Утром она доковыляет до метро — бледная девушка с рассеянной улыбкой или малыш, которого слишком рано подняли в школу. Они растворятся в покачивании вагонов и шелесте газет, и никто не спросит, откуда они. Таких по утрам в Петербурге — целое метро.
Поезд идёт.
Никто не спрашивает, на какой станции ты села и когда выходишь.
«Следующая остановка — Чёрная речка», — объявляет механический женский голос. Изо рта пожилой дамы с томиком Ахматовой в руках течёт вакса. Пьяного подростка в углу вагона тошнит куриными сердцами. Сквозь офисные блузы багровеют намокшие швы. Двери закрываются.
Где-то на окраине Петербурга растёт дом на корнях шиповника, и, пока жива, можно лишь гадать, помнишь ли ты туда дорогу.
