Ужас и рок шествовали во все века. Но случались события, своей таинственностью потрясавшие многих. Как то, о котором пойдёт речь…
Добавить в моё избранное
7 мин, 33 сек 16651
Тогда не было мудрее и образованнее людей, чем священники. Они были не только пастырями заблудших душ, но и хранителями мудрости, сгоревшей вместе с римскими виллами, воплощением Божьего света. Именно таким человеком был настоятель монастыря в одной богом забытой деревне. Его звали Джорджо Бартоли, местные же называли его просто Йергом. Это был воистину учёный. Говорил на шести языках, наизусть знал священные тексты, мог часами рассуждать об Аристотеле. Многие находили его замкнутым и необщительным, отстранённым от всего земного. Казалось, его единственная страсть — это Писание. Он страстно проповедовал Слово Божье. Прихожане шли к нему исповедаться, полагаясь на его мудрость. Каким-то образом этот мудрец оказался в центре событий сколь ужасных, столь и таинственных… «Я, смиренный раб Божий, монах ордена доминиканцев, Джорджо Бартоли, вверяю этой бумаге свою историю, дабы исповедаться в событиях, ставших причиной моего падения. Всю жизнь я служил Богу, ибо знание есть свет, а свет — величайшее творение Господа. Вскоре я занялся восхождением к миру Божественному — миру Огня. Я стал алхимиком.»
Более всего я мечтал совершить Magnum Opus — Великое Делание, найти философский камень. Ибо посланник Божий явился ко мне и благословил мои начинания. Не желал я богатства, ибо сказано в Евангелии от Матфея: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною». И не желал я бессмертия, ибо блаженство мне было обещано на Небесах. Я лишь хотел узреть Бога во всём его совершенстве. Я стал настоятелем монастыря в никому не нужной деревушке, о который даже её сюзерены вспоминали лишь изредка, дабы вести свои занятия вдали от любопытных взоров, ибо люди невежественны и не видят разницу между колдуном-идолопоклонником и Божьим мудрецом. Долгие ночи я проводил в опытах и изысканиях. Апогеем стала пасхальная ночь, когда новая Луна была в знаке Овна. Закончив наблюдение за небом, я отправился в подвал монастыря, где обустроил себе лабораторию. Я молился как первые христиане — лицом к востоку, на коленях и скрестив руки. Я молил Его лишь об одном: дать мне знаний. После этого я приступил к работе. Мои приборы задымились, трансмутация началась, подвал был тёмен, его освещали лишь несколько свечей. Тусклый свет и испарения придавали комнате какой-то таинственный, чуждый всему земному вид. Стадию нигредо я прошёл достаточно быстро, на столе у меня была чёрная, бесформенная масса, которую Бог моими руками должен был преобразовать. Но долгие поиски не дали никаких результатов. Я обратился к высшим силам; проведя нужные ритуалы, я призвал духа. Невежды думают, что есть ангелы и демоны, и что они являются нам. Подобной ерунде доверяет и подавляющее большинство моих братьев, и даже сам successor principis apostolorum! На деле благие духи — есть звёзды, находящиеся на последней сфере, и потому на ней являющиеся. Подлунные же духи навещают нас и испытывают. Каково их назначение, неясно, ибо замыслы нашего Создателя — тайна за семью печатями. То был один из них, сотворённый по образу и подобию Творца. Я получал от него знания о трансмутациях. Когда он явился, стены затрещали, огни стали яркими, а комнату покрыл резкий и едкий запах испарений. Вся комната озарилась ярким светом, посреди которого было нечто текучее и бесформенное, с хлюпающим и утробным голосом, напоминающим одновременно рёв зверя и бурлящую воду. «Что желаешь знать, господин?» — проревело существо.
— Я создал тьму, но не могу создать свет, — сказал я.
— Ты создал материю, мёртвую, текучую, бесформенную, в которую надо вдохнуть жизнь.
— Что ты имеешь ввиду?
— Тебе нужна жизнь. А что есть жизнь?
— Кровь!
— Верно! Наполни Ворона кровью невинного, и он возродится.
— А не будет ли это грехом?
— Я не мыслю подобными категориями.
После сих страшных слов он удалился. Свечи погасли, комната погрузилась во тьму«.»
Рассказывали, что после Пасхи настоятель стал угрюмым и необщительным, был неприветлив и груб. Все стали избегать его, за исключением Томаса и Гизелы… «Я долго не мог прийти в себя, я знал, что не невинен, но я не мог попросить кого-нибудь дать хотя бы каплю, ибо меня тут же подвергли бы гонениям, как пособника врага рода человеческого (суеверные глупцы). Меня терзало ещё кое-что… и этим кое-чем была юная девушка, её звали Гизела. Она была юна и красива, она была весёлой и счастливой, она была самой жизнью. Я любил её, вопреки обету, который дал, вопреки беспристрастности, к которой стремился. Она называла меня отцом, и от этого слова я чувствовал себя так, как будто в моё сердце вонзали отравленный кинжал. Она говорила» святой отец«, а её глаза говорили» смерть«. И, разумеется, она наверняка не знала мужского ложа. Любила она Томаса, такого же молодого и невинного. Но их родители были против такого союза. Им прочили браки, которых они совершенно не хотели, к тому же отцы семейств между собой не ладили.
Более всего я мечтал совершить Magnum Opus — Великое Делание, найти философский камень. Ибо посланник Божий явился ко мне и благословил мои начинания. Не желал я богатства, ибо сказано в Евангелии от Матфея: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною». И не желал я бессмертия, ибо блаженство мне было обещано на Небесах. Я лишь хотел узреть Бога во всём его совершенстве. Я стал настоятелем монастыря в никому не нужной деревушке, о который даже её сюзерены вспоминали лишь изредка, дабы вести свои занятия вдали от любопытных взоров, ибо люди невежественны и не видят разницу между колдуном-идолопоклонником и Божьим мудрецом. Долгие ночи я проводил в опытах и изысканиях. Апогеем стала пасхальная ночь, когда новая Луна была в знаке Овна. Закончив наблюдение за небом, я отправился в подвал монастыря, где обустроил себе лабораторию. Я молился как первые христиане — лицом к востоку, на коленях и скрестив руки. Я молил Его лишь об одном: дать мне знаний. После этого я приступил к работе. Мои приборы задымились, трансмутация началась, подвал был тёмен, его освещали лишь несколько свечей. Тусклый свет и испарения придавали комнате какой-то таинственный, чуждый всему земному вид. Стадию нигредо я прошёл достаточно быстро, на столе у меня была чёрная, бесформенная масса, которую Бог моими руками должен был преобразовать. Но долгие поиски не дали никаких результатов. Я обратился к высшим силам; проведя нужные ритуалы, я призвал духа. Невежды думают, что есть ангелы и демоны, и что они являются нам. Подобной ерунде доверяет и подавляющее большинство моих братьев, и даже сам successor principis apostolorum! На деле благие духи — есть звёзды, находящиеся на последней сфере, и потому на ней являющиеся. Подлунные же духи навещают нас и испытывают. Каково их назначение, неясно, ибо замыслы нашего Создателя — тайна за семью печатями. То был один из них, сотворённый по образу и подобию Творца. Я получал от него знания о трансмутациях. Когда он явился, стены затрещали, огни стали яркими, а комнату покрыл резкий и едкий запах испарений. Вся комната озарилась ярким светом, посреди которого было нечто текучее и бесформенное, с хлюпающим и утробным голосом, напоминающим одновременно рёв зверя и бурлящую воду. «Что желаешь знать, господин?» — проревело существо.
— Я создал тьму, но не могу создать свет, — сказал я.
— Ты создал материю, мёртвую, текучую, бесформенную, в которую надо вдохнуть жизнь.
— Что ты имеешь ввиду?
— Тебе нужна жизнь. А что есть жизнь?
— Кровь!
— Верно! Наполни Ворона кровью невинного, и он возродится.
— А не будет ли это грехом?
— Я не мыслю подобными категориями.
После сих страшных слов он удалился. Свечи погасли, комната погрузилась во тьму«.»
Рассказывали, что после Пасхи настоятель стал угрюмым и необщительным, был неприветлив и груб. Все стали избегать его, за исключением Томаса и Гизелы… «Я долго не мог прийти в себя, я знал, что не невинен, но я не мог попросить кого-нибудь дать хотя бы каплю, ибо меня тут же подвергли бы гонениям, как пособника врага рода человеческого (суеверные глупцы). Меня терзало ещё кое-что… и этим кое-чем была юная девушка, её звали Гизела. Она была юна и красива, она была весёлой и счастливой, она была самой жизнью. Я любил её, вопреки обету, который дал, вопреки беспристрастности, к которой стремился. Она называла меня отцом, и от этого слова я чувствовал себя так, как будто в моё сердце вонзали отравленный кинжал. Она говорила» святой отец«, а её глаза говорили» смерть«. И, разумеется, она наверняка не знала мужского ложа. Любила она Томаса, такого же молодого и невинного. Но их родители были против такого союза. Им прочили браки, которых они совершенно не хотели, к тому же отцы семейств между собой не ладили.
Страница 1 из 2
