— Ушел Есаул, — морщится старик-травник.
Добавить в моё избранное
1 мин, 59 сек 18776
— Ушел за Шара-Дэткен!
Звенят-смеются приделанные к его посоху колокольчики.
— Много с ним людей? — спрашиваю я.
— Не ходи за ним. Йыш кеше давал ему убэш!
— Лесной дух его целовал, — хмуро подсказывает Алтынбай.
— Брехня-я-я! — ржет Егоцкий.
Травник кивает, звеня колокольчиками:
— Йыш кеше! Не ходи, комиссар!
Я не могу не идти. У есаула в обозе золота Директории — на пятьсот тысяч. Под Читой расстрелял полевой лазарет. В Улыбаевской сжег в цейхгаузе шестерых. В Приречном повесил члена ревкома Грабчака — моего друга.
Есаул не уйдет.
На Желтом Болоте находим следы стоянки. Прогалина усыпана гильзами. Егоцкий цокает языком, вороша в кострище:
— Своих стреляет, лошадей жрет. Озвере-е-ел!
— Не только лошадей, — хмурится Алтынбай, разглядывая обугленные кости.
На исходе недели натыкаемся на сожженный старообрядский скит. В ЧОН отбирают парней покрепче — но пара-тройка из моих полуста сабель впадает в истерику.
Перед войной я числился на третьем курсе кафедры ботаники. Грезил городами-садами. Вместо них были фронт, революция… Я просто хочу сажать яблони и вишни. Я очень устал.
На том, что осталось от разоренного кочевья, находим брошенное золото. Но на него никто не обращает внимания. Кажется, за всю войну я не видел столько крови.
Тех, у кого сдали нервы, отсылаю назад с обозом. Задание мы выполнили, но пойдем дальше.
Настигаем есаула у развалин Шара-Дэткенского рудника.
Снаружи гремит пальба.
Я преследую есаула в лабиринте штолен. Он мой.
Смех эхом разносится под низкими сводами. Визгливый. Лающий. Ничего человеческого.
Черная тень летит навстречу. Я всаживаю в него всю обойму «маузера» — от бедра, почти в упор. Мало! Сходимся врукопашную. Его зрачки — алые огоньки. Невыносимо пахнет псиной. Мокрая шерсть скользит, когда я душу его.
Он тянется к моему лицу — с клыков капает едкая слюна, прожигает мне щеки.
Когда совсем уже нечем дышать, вмешивается Егоцкий. Отдирает зверя от меня. Страшно матерясь, валит его навзничь.
Раздается хищное шипение, следом — дикий вой. Клубы пара. Черный пепел.
— Брегет ему скормил, — Егоцкий зажимает окровавленное плечо.
— Жалко… Чистое серебро!
Я угощаю его последней папиросой.
Лошади шагом идут через тайгу. Наконец-то мы никуда не спешим.
— Что теперь, товарищи… город-сад?
Алтынбай кивает. Как всегда — хмуро.
Егоцкий хохочет. Чудятся визгливые нотки. Тени от сосен, закатные лучи на миг заставляют его глаза замерцать алым. Чепуха… — Запевай! — приказываю я.
— Не буду пудриться, белиться-я-я, не буду кудри завива-а-ать… — Ой, Дуся-я, ой, Маруся-я, — подхватывают лужеными глотками полста сабель.
— Не буду кудри завива-а-ать… Таежное эхо жадно разносит песню. Привычные к тишине лесные птицы, заполошно плеща крыльями, снимаются с мест. Зверье спешит схорониться в чаще.
Мы возвращаемся домой.
Звенят-смеются приделанные к его посоху колокольчики.
— Много с ним людей? — спрашиваю я.
— Не ходи за ним. Йыш кеше давал ему убэш!
— Лесной дух его целовал, — хмуро подсказывает Алтынбай.
— Брехня-я-я! — ржет Егоцкий.
Травник кивает, звеня колокольчиками:
— Йыш кеше! Не ходи, комиссар!
Я не могу не идти. У есаула в обозе золота Директории — на пятьсот тысяч. Под Читой расстрелял полевой лазарет. В Улыбаевской сжег в цейхгаузе шестерых. В Приречном повесил члена ревкома Грабчака — моего друга.
Есаул не уйдет.
На Желтом Болоте находим следы стоянки. Прогалина усыпана гильзами. Егоцкий цокает языком, вороша в кострище:
— Своих стреляет, лошадей жрет. Озвере-е-ел!
— Не только лошадей, — хмурится Алтынбай, разглядывая обугленные кости.
На исходе недели натыкаемся на сожженный старообрядский скит. В ЧОН отбирают парней покрепче — но пара-тройка из моих полуста сабель впадает в истерику.
Перед войной я числился на третьем курсе кафедры ботаники. Грезил городами-садами. Вместо них были фронт, революция… Я просто хочу сажать яблони и вишни. Я очень устал.
На том, что осталось от разоренного кочевья, находим брошенное золото. Но на него никто не обращает внимания. Кажется, за всю войну я не видел столько крови.
Тех, у кого сдали нервы, отсылаю назад с обозом. Задание мы выполнили, но пойдем дальше.
Настигаем есаула у развалин Шара-Дэткенского рудника.
Снаружи гремит пальба.
Я преследую есаула в лабиринте штолен. Он мой.
Смех эхом разносится под низкими сводами. Визгливый. Лающий. Ничего человеческого.
Черная тень летит навстречу. Я всаживаю в него всю обойму «маузера» — от бедра, почти в упор. Мало! Сходимся врукопашную. Его зрачки — алые огоньки. Невыносимо пахнет псиной. Мокрая шерсть скользит, когда я душу его.
Он тянется к моему лицу — с клыков капает едкая слюна, прожигает мне щеки.
Когда совсем уже нечем дышать, вмешивается Егоцкий. Отдирает зверя от меня. Страшно матерясь, валит его навзничь.
Раздается хищное шипение, следом — дикий вой. Клубы пара. Черный пепел.
— Брегет ему скормил, — Егоцкий зажимает окровавленное плечо.
— Жалко… Чистое серебро!
Я угощаю его последней папиросой.
Лошади шагом идут через тайгу. Наконец-то мы никуда не спешим.
— Что теперь, товарищи… город-сад?
Алтынбай кивает. Как всегда — хмуро.
Егоцкий хохочет. Чудятся визгливые нотки. Тени от сосен, закатные лучи на миг заставляют его глаза замерцать алым. Чепуха… — Запевай! — приказываю я.
— Не буду пудриться, белиться-я-я, не буду кудри завива-а-ать… — Ой, Дуся-я, ой, Маруся-я, — подхватывают лужеными глотками полста сабель.
— Не буду кудри завива-а-ать… Таежное эхо жадно разносит песню. Привычные к тишине лесные птицы, заполошно плеща крыльями, снимаются с мест. Зверье спешит схорониться в чаще.
Мы возвращаемся домой.
