«Люцциферова родня» — один ритуал и один обряд. (написанный по просьбе одного казахского вьюноши)... Сегодня нас было тринадцать. Мы стояли в огненном кругу, в чёрных плащах и странного вида зелёных балахонистых одеяниях, подняв руки кверху.
Добавить в моё избранное
4 мин, 55 сек 5625
— Чем на этот раз порадует меня Моя Родня? — произнёс Люцций своим божественным голосом, эхом, отразившимся от стен пещеры.
Под всеобщие монотонные позывные, минуя наш круг, к алтарю подошёл Луазье, неся в руках орущий свёрток.
— Чей он? — спросила я, не прекращая своего кровавого дела.
— Годовалый сын той нерасторопной мамаши, что вечно оставляет своего отпрыска на всевозможных новоявленных нянек, тем самым укорачивая их и без того довольно короткое время отдыха, а сама предпочитает более интересное общество, — ответил Луазье и, выдержав паузу, произнёс сакральную традиционную фразу, — Мы освобождаем мир от подобного дерьма, очищая его!
Бросив хлыст, к неописуемой радости измученного Мориса, я развернула покрывало и, подняв к потолку ребёнка, произнесла:
— Тебе, наш повелитель!
Луазье вынул резной серебряный меч из складок плаща и, проведя дугу, отсёк ребёнку голову, которую тут же подхватил Ламантин и, насадив на вертел, стал тщательно обжаривать на жертвенном костре, что находился за огненным кругом в глубине пещеры. Тем временем, Луазье наполнил серебряный, украшенный изумрудами, вместительный кубок кровью убиенной жертвы и почтительным жестом передал его Люциферу. Кристиан поднял обезглавленное тело и, прикрепив к бриллиантовому треугольнику на потолке, полоснул священным кинжалом по животу младенца, выпуская на свободу все его внутренности, что кровавым дождём упали на грудь Мориса. Тот явно пытался подавить очередной приступ рвоты.
— Ты будешь жить, малыш! — произнёс Люцций, обращаясь к Морису, и, окунув левую руку в бокал с кровью, нарисовал на животе парня наш сакральный знак — правильную пентаграмму. Затем, продолжая парить в воздухе, отдал кубок Луазье и, тот в несколько глотков осушив священную чащу, поставил её между ног у Мориса и принял из рук Ламантина обжаренный череп младенца, предварительно разделённый на пятнадцать равных частей.
— За тебя, мой повелитель! — воскликнул Луазье и впился зубами в нежный мозг ребёнка и, утолив (в целях магии) свой мистический голод, остатки трапезы возложил на живот Мориса, в самый центр пентаграммы.
— Луазье, мой милый брат, что хочешь ты за столь прекрасную жертву? — прозвучал голос Учителя.
Под всеобщие монотонные позывные, минуя наш круг, к алтарю подошёл Луазье, неся в руках орущий свёрток.
— Чей он? — спросила я, не прекращая своего кровавого дела.
— Годовалый сын той нерасторопной мамаши, что вечно оставляет своего отпрыска на всевозможных новоявленных нянек, тем самым укорачивая их и без того довольно короткое время отдыха, а сама предпочитает более интересное общество, — ответил Луазье и, выдержав паузу, произнёс сакральную традиционную фразу, — Мы освобождаем мир от подобного дерьма, очищая его!
Бросив хлыст, к неописуемой радости измученного Мориса, я развернула покрывало и, подняв к потолку ребёнка, произнесла:
— Тебе, наш повелитель!
Луазье вынул резной серебряный меч из складок плаща и, проведя дугу, отсёк ребёнку голову, которую тут же подхватил Ламантин и, насадив на вертел, стал тщательно обжаривать на жертвенном костре, что находился за огненным кругом в глубине пещеры. Тем временем, Луазье наполнил серебряный, украшенный изумрудами, вместительный кубок кровью убиенной жертвы и почтительным жестом передал его Люциферу. Кристиан поднял обезглавленное тело и, прикрепив к бриллиантовому треугольнику на потолке, полоснул священным кинжалом по животу младенца, выпуская на свободу все его внутренности, что кровавым дождём упали на грудь Мориса. Тот явно пытался подавить очередной приступ рвоты.
— Ты будешь жить, малыш! — произнёс Люцций, обращаясь к Морису, и, окунув левую руку в бокал с кровью, нарисовал на животе парня наш сакральный знак — правильную пентаграмму. Затем, продолжая парить в воздухе, отдал кубок Луазье и, тот в несколько глотков осушив священную чащу, поставил её между ног у Мориса и принял из рук Ламантина обжаренный череп младенца, предварительно разделённый на пятнадцать равных частей.
— За тебя, мой повелитель! — воскликнул Луазье и впился зубами в нежный мозг ребёнка и, утолив (в целях магии) свой мистический голод, остатки трапезы возложил на живот Мориса, в самый центр пентаграммы.
— Луазье, мой милый брат, что хочешь ты за столь прекрасную жертву? — прозвучал голос Учителя.
Страница 2 из 2
