Проснувшись, он как всегда свесился вниз с печки. Внизу на полу копошились трое малышей — его братья и сестры.
Добавить в моё избранное
2 мин, 10 сек 5304
— Где мать? — спросил он, протирая глаза.
— Вот, под окном.
— Пискнул кто-то из меньших.
Зачем спрашивать? За окном мать в своей обычной позе, почти на четвереньках, колдовала над огромным черным котлом. Словно почувствовав сквозь стекло взгляд, приветственно взмахнула рукой.
— Здравствуй, сын! — в полуулыбке её губ прочел он.
— Здравствуй, мать! — ответил он тем же.
Вид матери у котла всегда чем-то радовал. Может потому, что предвещал скорый обед и плов, который он так любил? Но сегодня он предвещал кое-что поинтереснее, хотя, конечно же, ни он, ни она не могли этого знать. Что?
… Серая тень незаметно и легко мелькнула за ее спиной. Осклизшая кровавая пасть волка еще долго поднималась к небу и снова опускалась вниз, туда, к развороченым внутренностям того, что еще недавно было их матерью. Насколько долго? Ровно настолько, чтобы съесть самые привлекательные и лакомые кусочки, дать насытиться волчатам и сотней килограммов с размаху надавить на хлипкое окошко. Сыновья волка очень быстро разобрались с сыновьями человека — достаточно быстро, чтобы от троих маленьких существ, миг назад резвившихся внизу, остались лишь веселые красные лужицы да парочка не особо съедобных твердых костей. Все это время он сидел там же, на печке, впав в ступор, мертвенное оцепененье, а потом в тупое безразличие. Настолько ли он не любил родных? Нет, несмотря на все мелкие разногласия; его голова от увиденного готова была разлететься на тысячу тысяч кусков, включилась система защиты мозга, его детской и неокрепшей психики.
После расправы волк, сыто ухмыляясь и слизывая капли крови с большого черного носа, посмотрел на него. В глазах зверя, каким среди людей предстояло стать и ему, не было ни ненависти, ни удовольствия, только глубокое удовлетворение пищей, сытая волчья радость от полного брюха, впервые за долгое время голодного отчаяния. И когда молодой волк с красивым белым пятнышком на ухе неудачно попытался запрыгнуть к нему на печку с тем, чтобы стащить его вниз и присообщить к своему рациону, а он удачно огрел его увесистой палкой по лбу, волк не стал вступаться за сына, а даже наоборот, довольно ощутимо, до обиженного визга, куснул его за холку. Знал ли старик волк, что еще не пришло время его смерти, что для начала в скором будущем он еще пощеголяет в теплой волчьей шкуре с красивым белым пятнышком на ухе, или просто был сыт и удовольствован жизнью и смертью? Хоть он и был старшим, ему было всего восемь, а волку — добрых два десятка. Тот мог сделать с ним то же, что и с его братьями и сестрами, но, тем не менее, бесцеремонно повернулся задом, куснул еще раз белоухого, со злобой и разочарованием вьющегося у безвозвратно потерянного угощения, смачно, по-волчьи отрыгнул, вильнул хвостом и ушел вместе с волчатами тем же путем — через окно.
— Вот, под окном.
— Пискнул кто-то из меньших.
Зачем спрашивать? За окном мать в своей обычной позе, почти на четвереньках, колдовала над огромным черным котлом. Словно почувствовав сквозь стекло взгляд, приветственно взмахнула рукой.
— Здравствуй, сын! — в полуулыбке её губ прочел он.
— Здравствуй, мать! — ответил он тем же.
Вид матери у котла всегда чем-то радовал. Может потому, что предвещал скорый обед и плов, который он так любил? Но сегодня он предвещал кое-что поинтереснее, хотя, конечно же, ни он, ни она не могли этого знать. Что?
… Серая тень незаметно и легко мелькнула за ее спиной. Осклизшая кровавая пасть волка еще долго поднималась к небу и снова опускалась вниз, туда, к развороченым внутренностям того, что еще недавно было их матерью. Насколько долго? Ровно настолько, чтобы съесть самые привлекательные и лакомые кусочки, дать насытиться волчатам и сотней килограммов с размаху надавить на хлипкое окошко. Сыновья волка очень быстро разобрались с сыновьями человека — достаточно быстро, чтобы от троих маленьких существ, миг назад резвившихся внизу, остались лишь веселые красные лужицы да парочка не особо съедобных твердых костей. Все это время он сидел там же, на печке, впав в ступор, мертвенное оцепененье, а потом в тупое безразличие. Настолько ли он не любил родных? Нет, несмотря на все мелкие разногласия; его голова от увиденного готова была разлететься на тысячу тысяч кусков, включилась система защиты мозга, его детской и неокрепшей психики.
После расправы волк, сыто ухмыляясь и слизывая капли крови с большого черного носа, посмотрел на него. В глазах зверя, каким среди людей предстояло стать и ему, не было ни ненависти, ни удовольствия, только глубокое удовлетворение пищей, сытая волчья радость от полного брюха, впервые за долгое время голодного отчаяния. И когда молодой волк с красивым белым пятнышком на ухе неудачно попытался запрыгнуть к нему на печку с тем, чтобы стащить его вниз и присообщить к своему рациону, а он удачно огрел его увесистой палкой по лбу, волк не стал вступаться за сына, а даже наоборот, довольно ощутимо, до обиженного визга, куснул его за холку. Знал ли старик волк, что еще не пришло время его смерти, что для начала в скором будущем он еще пощеголяет в теплой волчьей шкуре с красивым белым пятнышком на ухе, или просто был сыт и удовольствован жизнью и смертью? Хоть он и был старшим, ему было всего восемь, а волку — добрых два десятка. Тот мог сделать с ним то же, что и с его братьями и сестрами, но, тем не менее, бесцеремонно повернулся задом, куснул еще раз белоухого, со злобой и разочарованием вьющегося у безвозвратно потерянного угощения, смачно, по-волчьи отрыгнул, вильнул хвостом и ушел вместе с волчатами тем же путем — через окно.
