Шесть пуль Лежал у стены — не лежал даже, полусидел. Синяя рубашка в бурых пятнах, намертво сжатые на дуле револьвера зубы, отсутствующий взгляд, отсутствующий затылок. Корявая надпись «Прости» на стене. Не прощаю.
Добавить в моё избранное
11 мин, 42 сек 3592
— Говно, — сообщил парню в синей рубашке, переступил через ноги в камуфляже, и потянул револьвер. Зубы неожиданно легко отпустили ржавый ствол, голова упала на грудь. Посмотрел на то, что когда-то было его мозгом, и торопливо отвернулся.
Кровь, мерзость, грязь — привыкнешь? Наверное, но пока есть надежда… С тонким писком вьются вокруг лица коричневые бабочки. Возможно, писк мне мерещится. В барабане револьвера шесть пуль — в каждом гнезде, ни одного пустого. Но тогда? К черту, хватит загадок. Рванул дверь, выпал в холодное, липнущее к одежде облако. Здесь все ржавеет. Здесь все разлагается. Дома — черные глыбы. Улицы — траншеи. Туман испуганно мечется по широким проспектам, и радиоприемник в кармане шуршит, шуршит, шуршит… Значит, рядом твари. Вот только они — не самое страшное.
Иду по центру улицы, подальше от стен. Туман ползет впереди, сбоку, сзади, слоится над головой, и даже намека на солнце нет в этом бесконечном белом мареве.
Здесь очень тихо. Если бы не мои шаги, если бы не шипение приемника — безмолвие проглотило бы городок, не подавившись. Это забавно, если припомнить его название, которое красуется на каждом втором рекламном щите. «Туристический рай… Волшебная природа… Живописнейшие пейзажи»… Где всё это, где? Вранье большими буквами глядит на меня плакатов. Но чтобы его рассмотреть, надо подойти поближе, замереть в тишине, и вглядываться в облезлую картинку сквозь узоры тумана.
Шипение приемника становится громче. Тварь вырастает из тумана, ковыляет наперерез. Даже ковылянием нельзя назвать эту шаркающую, дерганую, обе-руки-в-жопе — походку. Что-то тащит в зубах, что-то длинное и тяжелое, что-то настолько привлекательное, что тварь даже не собирается на меня нападать. Руку. С растопыренными пальцами, вырванную в локте — надеюсь, ее хозяин мертв. Туман плывет и слоится.
Медленно поднимаю револьвер, тщательно целюсь. Выстрел звучит не громче хлопка в ладоши. Туман питается звуками. Может, и не только ими.
Тварь падает — они вообще очень слабые, нежизнеспособные — можно убить пинком ноги. Но не тех, что приходят в темноте после сирены. В темноте все по-другому.
Подхожу, рассматриваю то, что она тащила куда-то. Вырванная в локте рука, да. Торчат куски пластика. Манекен.
Пять пуль Вот и забрел в тупик. На карте поперек каждой дороги — извилистая алая линия, так похожая цветом на свежую кровь. Крови и без того хватает, но другого маркера у меня нет.
Рассматриваю очередную пропасть — туман, переходящий в темноту. Бросаю вниз кусок асфальта. Секунда — тишина, десять секунд — тишина, полминуты — тишина, минута, две — тишина. Отворачиваюсь, иду прочь — долетает слабый, призрачный звук. То ли дно пропасти, то ли где-то шерохнулся камень под ногой твари. Не бывает таких провалов. Не бывает таких глубоких провалов. Не бывает таких глубоких провалов посреди города.
Но — есть.
Возвращаться назад, сквозь утонувшие в тумане кварталы, к умершей у заправки машине? Противна сама мысль, и крепнет убеждение, что не выйдет — вернуться. Тут один путь — вперед. Пока есть надежда.
Ворота скрипят, проржавевшая цепь падает на асфальт, грохочет. Я пришел, хватайте меня, нарушителя! Но дом молчит, растет в невидимое небо, скалится недоброй прогнившей ухмылкой распахнутой двери. Три… четыре… Этажи теряются в тумане. Кажется, крыши нет вовсе — только темная громада, уходящая вверх в белой кисее.
Внутри темнота и затхлый запах. Качаю пружину фонарика, он светит, неровно и блекло.
Желтое пятно прыгает по обшарпанным стенам, теряется в темноте расходящихся коридоров. Двери в них заперты, а проходы завалены каким-то хламом. Дверь в холле, по-видимому, во внутренний двор, заколочена. В одной из досок торчит топор.
Мне нужно выбраться. Мне нужно идти вперед. Движение — и, возможно, удастся не сойти с ума. Но только не здесь, в темноте, шорохах, при звуке капающей воды.
Дверь трещит под ударами топора. Чья это квартира, где ее хозяева, что там, внутри — не волнует. Главное — окна должны выходить во двор.
Стена, будто соты — вся в черных пулевых отверстиях. Из одного стекает вниз темная жидкость. На полу — «Ингрэм» с пустым магазином.
Окна покрыты пылью, шпингалет заело. Иззубренная сталь топора помогает и на этот раз.
Во дворе почти нет тумана. Выхода тоже нет, два корпуса сцепились намертво углами, глядят мертвыми глазами друг на друга в слепой ненависти. Огромный бассейн в центре двора пуст. Посредине что-то чернеет. Спускаюсь, подхожу — колесо. Маленькое, круглое, с невытертой еще резиной. От детской коляски. Черт знает что.
Выламываю дверь в соседний корпус. В руках остается топорище, лезвие улетает в темноту. Все двери внутри заперты. Заплесневелый мрак и лужи под ногами.
Лестница наверх, грязь на ступенях, надписи (кровью?) на стенах. Все, как одна — бред параноика.
Кровь, мерзость, грязь — привыкнешь? Наверное, но пока есть надежда… С тонким писком вьются вокруг лица коричневые бабочки. Возможно, писк мне мерещится. В барабане револьвера шесть пуль — в каждом гнезде, ни одного пустого. Но тогда? К черту, хватит загадок. Рванул дверь, выпал в холодное, липнущее к одежде облако. Здесь все ржавеет. Здесь все разлагается. Дома — черные глыбы. Улицы — траншеи. Туман испуганно мечется по широким проспектам, и радиоприемник в кармане шуршит, шуршит, шуршит… Значит, рядом твари. Вот только они — не самое страшное.
Иду по центру улицы, подальше от стен. Туман ползет впереди, сбоку, сзади, слоится над головой, и даже намека на солнце нет в этом бесконечном белом мареве.
Здесь очень тихо. Если бы не мои шаги, если бы не шипение приемника — безмолвие проглотило бы городок, не подавившись. Это забавно, если припомнить его название, которое красуется на каждом втором рекламном щите. «Туристический рай… Волшебная природа… Живописнейшие пейзажи»… Где всё это, где? Вранье большими буквами глядит на меня плакатов. Но чтобы его рассмотреть, надо подойти поближе, замереть в тишине, и вглядываться в облезлую картинку сквозь узоры тумана.
Шипение приемника становится громче. Тварь вырастает из тумана, ковыляет наперерез. Даже ковылянием нельзя назвать эту шаркающую, дерганую, обе-руки-в-жопе — походку. Что-то тащит в зубах, что-то длинное и тяжелое, что-то настолько привлекательное, что тварь даже не собирается на меня нападать. Руку. С растопыренными пальцами, вырванную в локте — надеюсь, ее хозяин мертв. Туман плывет и слоится.
Медленно поднимаю револьвер, тщательно целюсь. Выстрел звучит не громче хлопка в ладоши. Туман питается звуками. Может, и не только ими.
Тварь падает — они вообще очень слабые, нежизнеспособные — можно убить пинком ноги. Но не тех, что приходят в темноте после сирены. В темноте все по-другому.
Подхожу, рассматриваю то, что она тащила куда-то. Вырванная в локте рука, да. Торчат куски пластика. Манекен.
Пять пуль Вот и забрел в тупик. На карте поперек каждой дороги — извилистая алая линия, так похожая цветом на свежую кровь. Крови и без того хватает, но другого маркера у меня нет.
Рассматриваю очередную пропасть — туман, переходящий в темноту. Бросаю вниз кусок асфальта. Секунда — тишина, десять секунд — тишина, полминуты — тишина, минута, две — тишина. Отворачиваюсь, иду прочь — долетает слабый, призрачный звук. То ли дно пропасти, то ли где-то шерохнулся камень под ногой твари. Не бывает таких провалов. Не бывает таких глубоких провалов. Не бывает таких глубоких провалов посреди города.
Но — есть.
Возвращаться назад, сквозь утонувшие в тумане кварталы, к умершей у заправки машине? Противна сама мысль, и крепнет убеждение, что не выйдет — вернуться. Тут один путь — вперед. Пока есть надежда.
Ворота скрипят, проржавевшая цепь падает на асфальт, грохочет. Я пришел, хватайте меня, нарушителя! Но дом молчит, растет в невидимое небо, скалится недоброй прогнившей ухмылкой распахнутой двери. Три… четыре… Этажи теряются в тумане. Кажется, крыши нет вовсе — только темная громада, уходящая вверх в белой кисее.
Внутри темнота и затхлый запах. Качаю пружину фонарика, он светит, неровно и блекло.
Желтое пятно прыгает по обшарпанным стенам, теряется в темноте расходящихся коридоров. Двери в них заперты, а проходы завалены каким-то хламом. Дверь в холле, по-видимому, во внутренний двор, заколочена. В одной из досок торчит топор.
Мне нужно выбраться. Мне нужно идти вперед. Движение — и, возможно, удастся не сойти с ума. Но только не здесь, в темноте, шорохах, при звуке капающей воды.
Дверь трещит под ударами топора. Чья это квартира, где ее хозяева, что там, внутри — не волнует. Главное — окна должны выходить во двор.
Стена, будто соты — вся в черных пулевых отверстиях. Из одного стекает вниз темная жидкость. На полу — «Ингрэм» с пустым магазином.
Окна покрыты пылью, шпингалет заело. Иззубренная сталь топора помогает и на этот раз.
Во дворе почти нет тумана. Выхода тоже нет, два корпуса сцепились намертво углами, глядят мертвыми глазами друг на друга в слепой ненависти. Огромный бассейн в центре двора пуст. Посредине что-то чернеет. Спускаюсь, подхожу — колесо. Маленькое, круглое, с невытертой еще резиной. От детской коляски. Черт знает что.
Выламываю дверь в соседний корпус. В руках остается топорище, лезвие улетает в темноту. Все двери внутри заперты. Заплесневелый мрак и лужи под ногами.
Лестница наверх, грязь на ступенях, надписи (кровью?) на стенах. Все, как одна — бред параноика.
Страница 1 из 4
