Arbeit macht frei

Меня так поразил этот не вписывающийся во всё происходящие человек, что я решил взобраться к нему и расспросить поподробнее.

Когда я таки залез на тот холм мужик уже заметил меня и улыбнувшись сказал:

— Привет. Присаживайся, угощайся.

Широким жестом он указал на расстеленное покрывало, на котором стояли тарелки с шашлыком, пиво, искрящаяся золотом копченая рыба. Чуть в стороне, стояла шашлычница на которой томилась очередная порция шашлыка. Решив, что удивляться, а тем более отказываться глупо, я крепко пожал его протянутую руку, и уселся напротив. Он протянул мне открывашку:

— Держи.

— Спасибо.

Пиво оказалось светлым и к тому же отличным, холодным и с легкой горчинкой. С удовольствием отпив, я посмотрел на мужика более пристально. Средних лет, усы, короткая стрижка, доброе, привыкшее улыбаться лицо. Он не походил на тех полупрозрачных призраков на берегу, но какая-то степень бесплотности в нём была. Наконец он прервал молчание:

— Как ты умер?

— Так я всё-таки умер? — Я вздохнул.

— Дурацкий вопрос, конечно же я умер… Авария. Переходил дорогу по пьяни, и меня сбило.

— А какой год, там, на Земле сейчас? И откуда ты?

— Две тысячи пятый. — отхлебнув еще пива я принялся за шашлык. Он тоже оказался замечательным — сочным и нежным.

— А ты когда и как умер?

— В девяностом году от инфаркта.

— Мужик тоже взял в руки шампур.

— Ээ, так ты, наверное, даже не знаешь, что Советский Союз распался.

— Как распался? Когда? — Мужик удивленно посмотрел на меня.

— Ты всего год не дожил. В девяносто первом всё рухнуло. Ты бы не узнал мир, если бы вернулся в него, там всё совсем по-другому теперь.

— К сожалению туда ни ты, ни я никогда не вернёмся.

— Расскажи мне об этом посмертном мире.

— Я обвел рукой вокруг.

— Что там происходит на берегу и что меня ждёт впереди?

Мужик встал и отошел к шашлычнице, казалось, ему не очень хотелось говорить на эту тему.

— Да что тут рассказывать ты сам бы со временем всё понял бы. Сначала тебе покажется, что ты в раю, что стал богом. Все твои желания будут исполняться, ты сможешь строить любые миры, только пожелав этого. Всё что ты сможешь только представить, тут же появиться перед тобой, ты сможешь пожить так, как только мечтал при жизни. Но потом, через несколько лет ты заметишь, что из твоих миров исчезают краски, мелкие детали. Чем больше тебя будут забывать на Земле, тем слабее ты будешь становиться здесь. Если раньше ты мог создавать целые миры, то потом ты с трудом сможешь удержать от исчезновения даже маленький городок. А потом начнешь и сам исчезать, забывать кто ты, свою жизнь. И так пока не исчезнешь полностью. Здесь всё вокруг наполнено такими бесплотными несчастными, их не существует, но всё же они есть. Иногда, когда на земле, кто-нибудь, к примеру, историк или археолог, вспомнит о ком-нибудь из них, то этот несчастный призрак начинает вновь обретать материальность, мучаясь от чувства собственной беспомощности, и невозможности понять кто же он. А затем он вновь исчезает.

Мужик снял два шампура с огня, протянул один мне и уселся на своё место.

— Мне вот не долго уже осталось. Я это чувствую и прекрасно понимаю. Скоро я, как вон те шакалы на берегу, буду бороться за жалкие крохи энергии и внимания, которые смогут дать новоприбывшие. Но пока я еще могу сохранять своё достоинство и довольствоваться тем, что получаю от тех кто сам ко мне подходит, вот как ты сейчас… Он раздосадовано крякнул. Опустил взгляд на землю. Перед ним появилась бутылка водки. Московской, с крышкой из фольги. Я такие только в кино видел. Мужик сорвал крышку, налил водки в появившуюся рядом рюмку и выпил залпом.

— Эх, расстроил ты меня. Напомнил о моем будущем… Он налил себе вторую.

— Будешь?

— Да нет, спасибо. Я пожалуй пойду уже.

— Как хочешь.

Мужик явно утратил ко мне интерес. Я оставил его наедине с бутылкой, а сам пошел на встречу туману. Нужно же увидеть, что меня ждет впереди.

Сухой, безжизненный воздух. Нейтральный синий цвет стен. Мертвецкий, белесый свет ламп. Все одинаковое, стандартизованное. Ни одной лишней детали, за которую может уцепиться взгляд. Серовато-белые корпуса компьютеров, телефонов, принтеров, факсов. Бесконечность одинаковости сжатая в одном огромном, многоэтажном здании.

А начиналось всё всего-лишь с одного этажа. Когда мои миры стали блекнуть, когда я почувствовал, что мне скоро настанет конец, я стал думать над тем, как же мне избежать этого. Я не мог подключиться к огромному потоку энергии веры как боги и демоны. Я не имел подпитки из народной памяти, как многие герои, которых на земле почитали или хотя бы не забывали. У меня не было такой внутренней дисциплины, как у людей, ковавших свой стержень ещё при жизни. Казалось, я обречен.