Зима в этом году выдалась теплая. Банально синее небо и яркие лучи солнца режут глаза, безжалостно сжигая снег. Дворы микрорайонов покрыты грязью и щедро усыпаны окурками…
Добавить в моё избранное
4 мин, 28 сек 4843
В центре детской площадки стоит проржавевшая горка, рядом с ней — вдребезги разбитая карусель и вывернутые на изнанку качели. Дети радостно скачут по дворику, шумят, лепят грязевые замки, дразнят бродяг. Около подъезда сидят укутанные в пледы и платки морщинистые старухи. Среди них сидит королева беседы, самая нарядная и обеспеченная — Галина Ивановна, хвастает фотографиями и расхваливает во всю глотку сыночка своего. Ее звонкий голос и омерзительный смех сопровождается хоровыми охами серых собеседниц.
Среди старушек есть и самая убогая Анна Осиповна, полная и жуткая женщина с выцветшими глазами. Она молчалива, только изредка дополняет беседу рассказами о своем внучке. Единственное что у нее и осталось — маленький Сережка-сирота. Парнишке восемь лет, а он справляется и с домашними делами и уроки к вечеру сам учит. Он — главная опора для старой женщины и единственный мужчина в доме. Ответственность для него уже давно стала вполне обыденным чувством.
У Анны Осиповны история жизни полна боли и печали — сын погиб от самопальной водки, дочку на панели убили, а третьего сынишку уронили еще при родах. Последний мучился семь лет и отдал концы в жутких страданиях у теплой батареи, так и не научившись говорить. Мужа Анна похоронила еще в девяностых — его судьбу решил негодяй, проткнувший старика у местного отделения почты. Она щепетильно выхаживала бедолагу, но старый организм мужа сдался, даже не сопротивляясь.
Старушки, плавая по воспоминаниям прошлого, восхваляли Сталина и Брежнева, Ленина и Маркса. Проклинали современную молодежь, обсуждали дорогие медикаменты, приглашали друг дружку на чай. И тут ежедневную беседу прервала Галина Ивановна.
— Вот ты, Осиповна, дура-дурой, куда ты в свое время смотрела? Ты детей своих погубила, на совести не тяжело? — Звонкий голос Галины был насыщен старческой язвой — Дочка твоя — проститутка, сын — алкоголик ещё со школьной парты, а второй сыночек, и вовсе, — дебил.
— Да, Осиповна, Галина дело говорит… А ты, проклятая ведьма, Сережку пирожками с желудями всю осень кормила! Совсем ребенка загубишь! Итак худенький он у тебя… Ты глянь — кожа да кости… — А мальчик — такое золотце! — Поддержала Галину самая одинокая из всех старушек, обычно молча выслушивавшая остальных — Мало тебе было тех загубить, решила и этого ангелочка в могилу свести? Хоть дочка твоя и была шалавой, а сын у нее на зависть! Эх, а кому достался… — И зачем ты его голодом моришь?! О-о-ох, фашистка — Продолжила Галина Ивановна — Сама, вон, жиру, сука старая, наела, а внучку — пирожки с помоями?! Завтра же мы напишем в соцзащиту и лишим тебя опеки над бедным ребенком! Ему детский дом раем покажется после твоего чистилища… Сама-то небось, тварь жадная, всю пенсию на колбасы и мясо тратишь? Признавайся!
Анна Осиповна молча посмотрела на озлобленные взгляды этой жуткой стаи старух, уже готовых впиться в неё. Глаза старушки наполнились слезами, которые градом падали на старый серый плед, давным-давно подаренный мужем. Она не могла поднять руки, чтобы стереть эти горькие слезы печали. Минуту она слышала только усиливающееся биение своего большого сердца, в глазах начало темнеть. Собрав последние силы, Анна Осиповна встала и медленно удалилась в темный сырой туннель подъезда.
— Что, фашистка, правда глаза колит? От суда не убежишь. Мы спасем ребенка! — В след Анне визжали разгневанные соседки — Мы не дадим тебе его загубить! Потом нам спасибо еще скажешь… Вечером Сережка прибежал из школы и умчался в зал смотреть любимый мультфильм. Анна Осиповна сидела на кухне и пересчитывала пожеванные сомы. Грязные купюры липли к рукам и сбивали старую женщину со счету.
— Двести сом остается нам еду, все остальное на коммунальные услуги… — Тихо шептала подсчеты Анна — И что делать? А Сережке ведь еще в школу ботинки купить нужно… Убрав деньги в банку из-под кофе, Осиповна плюхнулась на стул и стала вспоминать оскорбления и угрозы своих подруг. Безысходность сводила старушку сума — она даже не могла себе представить, как сможет жить без любимого помощника-внучка.
Набравшись сил, Анна Осиповна, пыхтя, облокотилась на стол и встала. Добравшись до шкафа, открыла дверцу и достала огромную деревянную доску для разделки мяса. Стряхнув шершавой ладонью пыль, уложила доску на столе. Осиповна вновь вернулась к шкафу. Достав с нижней полки ржавый топорик и заначку покойного сына, продезинфицировав инструмент и, выпив сто грамм, обвязала левую руку резиновым шнуром.
— Сереженька! Иди сюда. Помоги бабушке приготовить ужин.
— Позвала Анна, пока не услышала резвый топот внучка по коридору.
— Вот, маленький мой, держи топорик… Сейчас бабушка положит руку на доску, а ты со всей силы им ударишь. Только ударить нужно очень сильно.
— Зачем, бабушка?! — Детские глаза Сережи наполнились слезами, а его голос дрожал.
— Я не хочу делать тебе больно, не надо!
Среди старушек есть и самая убогая Анна Осиповна, полная и жуткая женщина с выцветшими глазами. Она молчалива, только изредка дополняет беседу рассказами о своем внучке. Единственное что у нее и осталось — маленький Сережка-сирота. Парнишке восемь лет, а он справляется и с домашними делами и уроки к вечеру сам учит. Он — главная опора для старой женщины и единственный мужчина в доме. Ответственность для него уже давно стала вполне обыденным чувством.
У Анны Осиповны история жизни полна боли и печали — сын погиб от самопальной водки, дочку на панели убили, а третьего сынишку уронили еще при родах. Последний мучился семь лет и отдал концы в жутких страданиях у теплой батареи, так и не научившись говорить. Мужа Анна похоронила еще в девяностых — его судьбу решил негодяй, проткнувший старика у местного отделения почты. Она щепетильно выхаживала бедолагу, но старый организм мужа сдался, даже не сопротивляясь.
Старушки, плавая по воспоминаниям прошлого, восхваляли Сталина и Брежнева, Ленина и Маркса. Проклинали современную молодежь, обсуждали дорогие медикаменты, приглашали друг дружку на чай. И тут ежедневную беседу прервала Галина Ивановна.
— Вот ты, Осиповна, дура-дурой, куда ты в свое время смотрела? Ты детей своих погубила, на совести не тяжело? — Звонкий голос Галины был насыщен старческой язвой — Дочка твоя — проститутка, сын — алкоголик ещё со школьной парты, а второй сыночек, и вовсе, — дебил.
— Да, Осиповна, Галина дело говорит… А ты, проклятая ведьма, Сережку пирожками с желудями всю осень кормила! Совсем ребенка загубишь! Итак худенький он у тебя… Ты глянь — кожа да кости… — А мальчик — такое золотце! — Поддержала Галину самая одинокая из всех старушек, обычно молча выслушивавшая остальных — Мало тебе было тех загубить, решила и этого ангелочка в могилу свести? Хоть дочка твоя и была шалавой, а сын у нее на зависть! Эх, а кому достался… — И зачем ты его голодом моришь?! О-о-ох, фашистка — Продолжила Галина Ивановна — Сама, вон, жиру, сука старая, наела, а внучку — пирожки с помоями?! Завтра же мы напишем в соцзащиту и лишим тебя опеки над бедным ребенком! Ему детский дом раем покажется после твоего чистилища… Сама-то небось, тварь жадная, всю пенсию на колбасы и мясо тратишь? Признавайся!
Анна Осиповна молча посмотрела на озлобленные взгляды этой жуткой стаи старух, уже готовых впиться в неё. Глаза старушки наполнились слезами, которые градом падали на старый серый плед, давным-давно подаренный мужем. Она не могла поднять руки, чтобы стереть эти горькие слезы печали. Минуту она слышала только усиливающееся биение своего большого сердца, в глазах начало темнеть. Собрав последние силы, Анна Осиповна встала и медленно удалилась в темный сырой туннель подъезда.
— Что, фашистка, правда глаза колит? От суда не убежишь. Мы спасем ребенка! — В след Анне визжали разгневанные соседки — Мы не дадим тебе его загубить! Потом нам спасибо еще скажешь… Вечером Сережка прибежал из школы и умчался в зал смотреть любимый мультфильм. Анна Осиповна сидела на кухне и пересчитывала пожеванные сомы. Грязные купюры липли к рукам и сбивали старую женщину со счету.
— Двести сом остается нам еду, все остальное на коммунальные услуги… — Тихо шептала подсчеты Анна — И что делать? А Сережке ведь еще в школу ботинки купить нужно… Убрав деньги в банку из-под кофе, Осиповна плюхнулась на стул и стала вспоминать оскорбления и угрозы своих подруг. Безысходность сводила старушку сума — она даже не могла себе представить, как сможет жить без любимого помощника-внучка.
Набравшись сил, Анна Осиповна, пыхтя, облокотилась на стол и встала. Добравшись до шкафа, открыла дверцу и достала огромную деревянную доску для разделки мяса. Стряхнув шершавой ладонью пыль, уложила доску на столе. Осиповна вновь вернулась к шкафу. Достав с нижней полки ржавый топорик и заначку покойного сына, продезинфицировав инструмент и, выпив сто грамм, обвязала левую руку резиновым шнуром.
— Сереженька! Иди сюда. Помоги бабушке приготовить ужин.
— Позвала Анна, пока не услышала резвый топот внучка по коридору.
— Вот, маленький мой, держи топорик… Сейчас бабушка положит руку на доску, а ты со всей силы им ударишь. Только ударить нужно очень сильно.
— Зачем, бабушка?! — Детские глаза Сережи наполнились слезами, а его голос дрожал.
— Я не хочу делать тебе больно, не надо!
Страница 1 из 2
