«Как кормить своих демонов, если самому жрать нечего?», — мрачно пошутил про себя Баель, просматривая финансовую сводку от маркиза Шакса. Дела у Комитета 72-х и вправду были невесёлые…
Добавить в моё избранное
5 мин, 32 сек 9938
«Удавы. Они точно удавы».
Регентский совет явно изменил тактику. Вместо бесконечных наскоков, рейдов, диверсий и провокаций он перешёл к правильной осаде. Сменив чёрные плащи и шляпы или доспехи на деловые костюмы, чароплётки смешивались с профанами и медленно, но верно оккупировали коридоры власти и корпорации. Интриговали, наушничали, нашёптывали. Рушили деловые связи, перерезали торговые пути, срывали сделки, разрушали репутации. Посторонние же руками техномагов залезали в кибепространство. Донесения о новых неуязвимых вирусах и вызванных ими технологических сбоях и авариях, о взломах серверов и краже денег или конфиденциальной информации сыпались, как из рога изобилия. В прошлом месяце он сам обнаружил на рабочем столе своего ноутбука файл с издевательским стишком и картинкой, изображавшей поверженного Люцифера.
«У неё и вправду железная десница. Всё этот ксеноварвар Никодимус! Когда-нибудь он, Баель, сделает из ирокеза председателя капитула сапожную щётку. О Йог-Сотот, как Флёра могла опуститься до союза с этим чужаком, с этим отродьем внешних миров! Ведь я уже протянул храброй и гордой чароплётке руку! А если то, о чём давно уже шепчутся, правда, и эта скотина обнимает гибкий её стан и по ночам оскверняет прелестное, светящееся изнутри тело своим гнусным проникновением?!» Стиснув зубы, Баель медленно комкал ни в чём не повинный доклад.
Демоны ищут тепла и участья.
Предаюсь огню, разрываюсь на части, Оставляю ожоги и ноющие порезы.
Все равно, ты ранишь сильней, чем стекло и железо… Отшвырнув бумаги, председатель Комитета обеими руками сдавил покоившийся на груди золотой медальончик, защищённый тройным заклинанием. Там был её портрет — Флёры Мудрейшей, Флёры Прекраснейшей, Флёры Железнопалой. На нём старшая ведьма такая, какой он увидел её почти 600 лет тому назад — хрупкая девчушка, лазурные глаза на пол-лица, словно выписанного кем-то из сонма профанов — художников, что наводняли тогда Италию, тонкие губы, водопад развевающихся по ветру волос цвета осенних полей, лёгкое платьице. Сидя верхом на гаргулье готического собора, Баель тогда пожирал молодую знатную чароплётку глазами, а в голове его вызревал план мятежа. Он подымет всех, завоюет мир и бросит к её ногам. Как прекрасно и как наивно!
Война, кровь и грязь, грязь и кровь. Герцог Агарес, лидер партии «ястребов»(Баель мрачно ухмыльнулся нехитрому каламбуру) и его правая рука, которому Комитет поручил захватить Короля и Королеву — Фениксов.«Ни один волос не должен упасть с голов заложников!», — учил он герцога. Предвкушал, как монаршую чету обменяют на мирный трактат и, что гораздо важнее, Флёру. «Моя, моя», — напевал он, пританцовывая, и запускал в небо огненных змеев, пугая округу. Мысленно часами вёл беседы с невестой, составлял меню и список приглашённых. И тот чёрный, чернее сажи и угля день, когда он прочёл донесение о случившемся в замке Фениксов. Агарес явно вёл свою игру; желая пожарче разжечь пожар войны и отсечь пути к компромиссу, он устроил дикую бойню, собственноручно зарубил Короля, а потом приказал лемурам-наёмникам изнасиловать Королеву. Несчастная девчонка предпочла ринуться вниз со стены. Когда через день теперь уже лоялисты осадили захваченный замок, этот мясник сначала велел обезглавить тела и выставить головы на стене как знак своей непримиримости, а потом, разбитый наголову, трусливо бежал с остатками армии.
Дочитав донесение до конца и узнав, что отбивала замок Флёра, Баель выронил пергамент, рухнул на колени и истошно, без слов закричал. Это был конец, он потерял любимую. Навсегда. Несколько дней назад у него ещё был хотя бы призрачный шанс растопить лёд в её сердце, теперь же ничего, кроме пустоты и отчаяния. Никогда. Председатель Комитета сжимал кулаки, так что из ладоней текла кровь, и выл, как воет лунной ночью голодная раненая волчица.
Первым порывом было распять Агареса, посадить его на кол, колесовать, скормить кикиморам и лембоям. Приказание уже почти сорвалось с его губ, когда вбежали Фелис и Буфо, кот и жаба, живые талисманы, шуты и ближайшие советники. Уламывали, убеждали, втолковывали. Говорили, что казнь герцога деморализует восставших, что лоялисты идут в наступление, что сейчас важно держаться друг друга, что сердце правителя должно быть в его мозгу, что никто не захочет идти в бой за его страсть к Флёре. Баель всю ночь не спал и рассматривал портрет в медальоне, а утром надел на шею герцога, вокруг которой охотно затянул бы верёвку, орден, превратив стыдное поражение в триумф. Следом он трижды за месяц громил фаланги лоялистов — и каждую ночь зубами грыз мокрую от слёз подушку. Однажды рискнул послать свой фантом в лагерь старшей ведьмы, чтобы объясниться, — и сходу получил от тайной возлюбленной порцию «перьев Феникса», спаливших дотла небольшую рощицу рядом с её палаткой.
Затем было подписание мирного трактата. Её рука, повисшая, как плеть, её бездонные глаза, полные боли, отчаяния и слёз. И этот ублюдок Никодимус рядом.
Регентский совет явно изменил тактику. Вместо бесконечных наскоков, рейдов, диверсий и провокаций он перешёл к правильной осаде. Сменив чёрные плащи и шляпы или доспехи на деловые костюмы, чароплётки смешивались с профанами и медленно, но верно оккупировали коридоры власти и корпорации. Интриговали, наушничали, нашёптывали. Рушили деловые связи, перерезали торговые пути, срывали сделки, разрушали репутации. Посторонние же руками техномагов залезали в кибепространство. Донесения о новых неуязвимых вирусах и вызванных ими технологических сбоях и авариях, о взломах серверов и краже денег или конфиденциальной информации сыпались, как из рога изобилия. В прошлом месяце он сам обнаружил на рабочем столе своего ноутбука файл с издевательским стишком и картинкой, изображавшей поверженного Люцифера.
«У неё и вправду железная десница. Всё этот ксеноварвар Никодимус! Когда-нибудь он, Баель, сделает из ирокеза председателя капитула сапожную щётку. О Йог-Сотот, как Флёра могла опуститься до союза с этим чужаком, с этим отродьем внешних миров! Ведь я уже протянул храброй и гордой чароплётке руку! А если то, о чём давно уже шепчутся, правда, и эта скотина обнимает гибкий её стан и по ночам оскверняет прелестное, светящееся изнутри тело своим гнусным проникновением?!» Стиснув зубы, Баель медленно комкал ни в чём не повинный доклад.
Демоны ищут тепла и участья.
Предаюсь огню, разрываюсь на части, Оставляю ожоги и ноющие порезы.
Все равно, ты ранишь сильней, чем стекло и железо… Отшвырнув бумаги, председатель Комитета обеими руками сдавил покоившийся на груди золотой медальончик, защищённый тройным заклинанием. Там был её портрет — Флёры Мудрейшей, Флёры Прекраснейшей, Флёры Железнопалой. На нём старшая ведьма такая, какой он увидел её почти 600 лет тому назад — хрупкая девчушка, лазурные глаза на пол-лица, словно выписанного кем-то из сонма профанов — художников, что наводняли тогда Италию, тонкие губы, водопад развевающихся по ветру волос цвета осенних полей, лёгкое платьице. Сидя верхом на гаргулье готического собора, Баель тогда пожирал молодую знатную чароплётку глазами, а в голове его вызревал план мятежа. Он подымет всех, завоюет мир и бросит к её ногам. Как прекрасно и как наивно!
Война, кровь и грязь, грязь и кровь. Герцог Агарес, лидер партии «ястребов»(Баель мрачно ухмыльнулся нехитрому каламбуру) и его правая рука, которому Комитет поручил захватить Короля и Королеву — Фениксов.«Ни один волос не должен упасть с голов заложников!», — учил он герцога. Предвкушал, как монаршую чету обменяют на мирный трактат и, что гораздо важнее, Флёру. «Моя, моя», — напевал он, пританцовывая, и запускал в небо огненных змеев, пугая округу. Мысленно часами вёл беседы с невестой, составлял меню и список приглашённых. И тот чёрный, чернее сажи и угля день, когда он прочёл донесение о случившемся в замке Фениксов. Агарес явно вёл свою игру; желая пожарче разжечь пожар войны и отсечь пути к компромиссу, он устроил дикую бойню, собственноручно зарубил Короля, а потом приказал лемурам-наёмникам изнасиловать Королеву. Несчастная девчонка предпочла ринуться вниз со стены. Когда через день теперь уже лоялисты осадили захваченный замок, этот мясник сначала велел обезглавить тела и выставить головы на стене как знак своей непримиримости, а потом, разбитый наголову, трусливо бежал с остатками армии.
Дочитав донесение до конца и узнав, что отбивала замок Флёра, Баель выронил пергамент, рухнул на колени и истошно, без слов закричал. Это был конец, он потерял любимую. Навсегда. Несколько дней назад у него ещё был хотя бы призрачный шанс растопить лёд в её сердце, теперь же ничего, кроме пустоты и отчаяния. Никогда. Председатель Комитета сжимал кулаки, так что из ладоней текла кровь, и выл, как воет лунной ночью голодная раненая волчица.
Первым порывом было распять Агареса, посадить его на кол, колесовать, скормить кикиморам и лембоям. Приказание уже почти сорвалось с его губ, когда вбежали Фелис и Буфо, кот и жаба, живые талисманы, шуты и ближайшие советники. Уламывали, убеждали, втолковывали. Говорили, что казнь герцога деморализует восставших, что лоялисты идут в наступление, что сейчас важно держаться друг друга, что сердце правителя должно быть в его мозгу, что никто не захочет идти в бой за его страсть к Флёре. Баель всю ночь не спал и рассматривал портрет в медальоне, а утром надел на шею герцога, вокруг которой охотно затянул бы верёвку, орден, превратив стыдное поражение в триумф. Следом он трижды за месяц громил фаланги лоялистов — и каждую ночь зубами грыз мокрую от слёз подушку. Однажды рискнул послать свой фантом в лагерь старшей ведьмы, чтобы объясниться, — и сходу получил от тайной возлюбленной порцию «перьев Феникса», спаливших дотла небольшую рощицу рядом с её палаткой.
Затем было подписание мирного трактата. Её рука, повисшая, как плеть, её бездонные глаза, полные боли, отчаяния и слёз. И этот ублюдок Никодимус рядом.
Страница 1 из 2
