Дурочка, наверное с учебы шла. Или на свидание. Студенты и влюблённые всегда такие рассеянные. А влюблённые студенты — особенно… Что? Можно забирать?
Добавить в моё избранное
3 мин, 15 сек 14135
Санитары быстро, привычными движениями завернули тело в плёнку. Машины с выключенными мигалками — а куда теперь торопиться? — разъехались. Зеваки ещё немного постояли, с интересном разглядывая тёмную красноватую лужицу, медленно впитывающуюся в асфальт, валяющиеся у края дороги рюкзак и ботинок на толстой подошве. «Что случилось-то?» — «Девчонку сбили» — «Ой, кошмар какой!» — «Сама виновата». Старикан бомжеватого вида по-хозяйски цапнул рюкзак и поковылял прочь. Остальные тут же разошлись.
Темно. Дышать нечем. Да не очень-то и хочется. В голове звенит. Нет, не звенит — стучит, гудит… Поёт. Cuncti simus… Латынь? Да ладно! … Ave Maria! Только католических гимнов не хватало. Concanentes… Ого! Волынки появились! … Ave Maria!
Рука не хочет слушаться, но Машка всё-таки ухитряется подтянуть её к голове. Из уха торчит что-то, похожее на обрывок тонкого проводка. Ватными липкими пальцами она ухватывает проводок и тянет. Неохотно, с противным чавканьем из уха вытаскивается наушник. Музыка стихает. Нет, так неинтересно. Машка запихивает наушник обратно, вместе с проводом, чтоб не мешался. Так-то лучше.
Глаза открыты. Это точно, их даже потрогать можно — мокрые и скользкие, как лягушки. Тогда почему ничего не видно? Вытянутые вперёд руки (Машка уже поняла, как двигать руками, чтобы они вдруг не сгибались в самых неожиданных местах) натыкаются на что-то мягкое и шуршащее. Поворочавшись немного, Машка сбрасывает плёнку на пол. В глаза сразу бьёт яркий белый свет. Надо бы моргнуть. Но моргнуть получается только одним глазом. А, всё равно.
После нескольких неудачных попыток Машке удаётся сесть и кое как уравновесить своё неестественно изгибающееся тело. Грязно-зелёный кафель на стенах, коричневый — на полу. На кажется белом потолке — длинные лампы дневного света. Одна из них мигает и противно трещит. Вдоль стены — какие-то шкафы. Вдоль другой — каталки вроде той, на которой сидит Машка. Надо бы встать и осмотреться. Она спускает ноги с каталки, осторожно встаёт… И чуть не падает. Одна нога почему-то короче другой. Машка смотрит вниз — босая правая ступня, грязная и без ногтя на большом пальце. А рядом — левый ботинок от пары любимых гриндеров. Жаль, второго нет. Шаг — неудобно. Она опускается на пол и, помогая себе зубами, развязывает шнурки и стаскивает ботинок. Ступня при этом подозрительно хрустит, но остаётся на месте.
Virgo sola… Песня по-новой пошла. Ладно, пускай крутится. Другую всё равно не поставить — плеера-то нет. Тяжёлая металлическая дверь не заперта. Из грязно-зелёной комнаты Машка выходит в полутёмный коридор. Она идёт медленно — приходится продумывать каждый шаг, чтобы ноги случайно не подломились. В конце длинного коридора ещё одна дверь. За дверью — ещё один коридор. Но в этом коридоре очень светло, а стены выкрашены в бежевый цвет. Женщина в белом, увидев Машку почему-то вскрикивает и, зажав рот руками, падает на колени. Снова дверь. За ней — люди, много людей, сидящих на стульях вдоль стен, возле других дверей с номерами и табличками. Люди гудят, как пчёлы в улье. Но внезапно гул смолкает — все глаза устремлены на Машку. А она идёт на своих переломанных ногах, оставляя на чисто вымытом полу красновато-бурые следы и не понимает, почему все так смотрят на неё, почему встают со стульев и опускаются на колени.
Ave Maria! — звучит в Машкиной голове. Ave Maria… шевелятся губы коленопреклонённых. Мужчина средних лет, почти распластавшись по полу, протягивает руки к Машке. На секунду потеряв равновесие, та судорожно дёргается и задевает пальцами его лоб. Идёт дальше. А по щекам мужчины катятся благоговейные слёзы, вытирая которые, он размазывает по лицу тёмную, начавшую сворачиваться, Машкину кровь.
Коридор кажется бесконечным. Медленно-медленно, стараясь уворачиваться от множества тянущихся к ней рук, Машка идёт к выходу. Дверь — сколько же их здесь? Сумерки, небо затянуто облаками. И отовсюду звучит «Ave Maria»…. Прохожие падают ниц, машины останавливаются. Весь город на разные голоса повторяет: «Ave Maria». Машка смотрит на собирающуюся вокруг толпу и ничего не понимает. У неё нет мыслей, её мозг не в состоянии проанализировать происходящее. Остаётся только принять всё, как есть. Так не должно быть, но так случилось. Ей следовало бы испугаться, но страха нет. Как нет желания искать причины. «Ave» — произносит Машка одними губами, в почти величественном жесте подняв над головой посеревшие уже руки.«Ave Maria!» — отвечает ей ревущий хор бьющихся в экстазе голосов.
Темно. Дышать нечем. Да не очень-то и хочется. В голове звенит. Нет, не звенит — стучит, гудит… Поёт. Cuncti simus… Латынь? Да ладно! … Ave Maria! Только католических гимнов не хватало. Concanentes… Ого! Волынки появились! … Ave Maria!
Рука не хочет слушаться, но Машка всё-таки ухитряется подтянуть её к голове. Из уха торчит что-то, похожее на обрывок тонкого проводка. Ватными липкими пальцами она ухватывает проводок и тянет. Неохотно, с противным чавканьем из уха вытаскивается наушник. Музыка стихает. Нет, так неинтересно. Машка запихивает наушник обратно, вместе с проводом, чтоб не мешался. Так-то лучше.
Глаза открыты. Это точно, их даже потрогать можно — мокрые и скользкие, как лягушки. Тогда почему ничего не видно? Вытянутые вперёд руки (Машка уже поняла, как двигать руками, чтобы они вдруг не сгибались в самых неожиданных местах) натыкаются на что-то мягкое и шуршащее. Поворочавшись немного, Машка сбрасывает плёнку на пол. В глаза сразу бьёт яркий белый свет. Надо бы моргнуть. Но моргнуть получается только одним глазом. А, всё равно.
После нескольких неудачных попыток Машке удаётся сесть и кое как уравновесить своё неестественно изгибающееся тело. Грязно-зелёный кафель на стенах, коричневый — на полу. На кажется белом потолке — длинные лампы дневного света. Одна из них мигает и противно трещит. Вдоль стены — какие-то шкафы. Вдоль другой — каталки вроде той, на которой сидит Машка. Надо бы встать и осмотреться. Она спускает ноги с каталки, осторожно встаёт… И чуть не падает. Одна нога почему-то короче другой. Машка смотрит вниз — босая правая ступня, грязная и без ногтя на большом пальце. А рядом — левый ботинок от пары любимых гриндеров. Жаль, второго нет. Шаг — неудобно. Она опускается на пол и, помогая себе зубами, развязывает шнурки и стаскивает ботинок. Ступня при этом подозрительно хрустит, но остаётся на месте.
Virgo sola… Песня по-новой пошла. Ладно, пускай крутится. Другую всё равно не поставить — плеера-то нет. Тяжёлая металлическая дверь не заперта. Из грязно-зелёной комнаты Машка выходит в полутёмный коридор. Она идёт медленно — приходится продумывать каждый шаг, чтобы ноги случайно не подломились. В конце длинного коридора ещё одна дверь. За дверью — ещё один коридор. Но в этом коридоре очень светло, а стены выкрашены в бежевый цвет. Женщина в белом, увидев Машку почему-то вскрикивает и, зажав рот руками, падает на колени. Снова дверь. За ней — люди, много людей, сидящих на стульях вдоль стен, возле других дверей с номерами и табличками. Люди гудят, как пчёлы в улье. Но внезапно гул смолкает — все глаза устремлены на Машку. А она идёт на своих переломанных ногах, оставляя на чисто вымытом полу красновато-бурые следы и не понимает, почему все так смотрят на неё, почему встают со стульев и опускаются на колени.
Ave Maria! — звучит в Машкиной голове. Ave Maria… шевелятся губы коленопреклонённых. Мужчина средних лет, почти распластавшись по полу, протягивает руки к Машке. На секунду потеряв равновесие, та судорожно дёргается и задевает пальцами его лоб. Идёт дальше. А по щекам мужчины катятся благоговейные слёзы, вытирая которые, он размазывает по лицу тёмную, начавшую сворачиваться, Машкину кровь.
Коридор кажется бесконечным. Медленно-медленно, стараясь уворачиваться от множества тянущихся к ней рук, Машка идёт к выходу. Дверь — сколько же их здесь? Сумерки, небо затянуто облаками. И отовсюду звучит «Ave Maria»…. Прохожие падают ниц, машины останавливаются. Весь город на разные голоса повторяет: «Ave Maria». Машка смотрит на собирающуюся вокруг толпу и ничего не понимает. У неё нет мыслей, её мозг не в состоянии проанализировать происходящее. Остаётся только принять всё, как есть. Так не должно быть, но так случилось. Ей следовало бы испугаться, но страха нет. Как нет желания искать причины. «Ave» — произносит Машка одними губами, в почти величественном жесте подняв над головой посеревшие уже руки.«Ave Maria!» — отвечает ей ревущий хор бьющихся в экстазе голосов.
