Хоакину снятся собаки. Маленькие и белые, похожие на пару небрежно расцветших хризантем, они скачками несутся по саду, огибают куски пористого кирпича, вспрыгивают на ступени веранды, врываются в гасиенду. Хоакин бежит следом, из-под ног его плещет гравий. Хоакин знает, что собак зовут Гурам и Лали.
Добавить в моё избранное
4 мин, 24 сек 7728
Розовые языки у этих собак, розовые, словно каллы. И такие белые зубы… Белые, как розовые бутоны… И такие острые… Настолько острые, что могли бы заменить иступившиеся ножницы Айсы. Сколько ни режь эти проклятые нити, донья Рамона жива. Жив Хоакин. Живы-здоровы Гурам и Лали.
— Это же просто цветы! — Пряха тянет усталую спину, мнет большой палец, разросшийся каменными мозолями.
— Он ее даже не любит! — вторит сестра, потирая опухшие от напряжения веки.
— Даже не хочет! Он боится собак!
Айса не обращает на них внимания, Айса угрюмо рассматривает свои ножницы. Еще немного, и она решит, что лучше выкашивать бесконечно возвращающуюся траву. Острая коса и безбрежное море высоких сочных стеблей, поднимающихся заново каждую ночь, — чего уж проще?
— Может, вплетем эти нити в волосы чертовой доньи? Рано или поздно она решит позвать парикмахера… — Нет, — наконец отзывается Айса.
— Ей и платье не приходится менять. Она читает и смотрит на розы.
— Лодочник готов его взять без навлона.
— Голос пряхи дребезжит раздражением.
— Он готов прихватить и Рамону, и этих ее… хризантемных фризе.
— Лишь бы сделать гасиенду пустой! — вторит сестра.
А гасиенда пуста: пятна гари и ядовитый плющ, пауки и осиные гнезда.
Но Хоакин смотрит прямо, и у мойр тяжелеют ресницы, опускаются натруженные руки.
Зеленеет на гравии шланг, зеленеют сытые темные листья. Вьется дорожка, окаймленная пористым кирпичом.
Шелк цвета розы намокает от собачьей слюны. Тонкие пальцы перебирают белые астры.
По гамаку семенит муравей.
Эта река так легко отдает свою воду.
Эта жизнь никогда не закончится.
— Это же просто цветы! — Пряха тянет усталую спину, мнет большой палец, разросшийся каменными мозолями.
— Он ее даже не любит! — вторит сестра, потирая опухшие от напряжения веки.
— Даже не хочет! Он боится собак!
Айса не обращает на них внимания, Айса угрюмо рассматривает свои ножницы. Еще немного, и она решит, что лучше выкашивать бесконечно возвращающуюся траву. Острая коса и безбрежное море высоких сочных стеблей, поднимающихся заново каждую ночь, — чего уж проще?
— Может, вплетем эти нити в волосы чертовой доньи? Рано или поздно она решит позвать парикмахера… — Нет, — наконец отзывается Айса.
— Ей и платье не приходится менять. Она читает и смотрит на розы.
— Лодочник готов его взять без навлона.
— Голос пряхи дребезжит раздражением.
— Он готов прихватить и Рамону, и этих ее… хризантемных фризе.
— Лишь бы сделать гасиенду пустой! — вторит сестра.
А гасиенда пуста: пятна гари и ядовитый плющ, пауки и осиные гнезда.
Но Хоакин смотрит прямо, и у мойр тяжелеют ресницы, опускаются натруженные руки.
Зеленеет на гравии шланг, зеленеют сытые темные листья. Вьется дорожка, окаймленная пористым кирпичом.
Шелк цвета розы намокает от собачьей слюны. Тонкие пальцы перебирают белые астры.
По гамаку семенит муравей.
Эта река так легко отдает свою воду.
Эта жизнь никогда не закончится.
Страница 2 из 2
