Гром нарастал, накатывая волнами. Вспышка молнии ослепила его даже сквозь закрытые веки. Гроза. Наверное, последняя в этом году, сентябрь, как-никак…
Добавить в моё избранное
7 мин, 4 сек 3807
«И что теперь делать? Как выбираться из этой психушки? Дверь заперта. Прыгать из окна?» — Шин поежился, вспомнив яростный океан и острые скалы.
Прошло несколько недель. Шин вполне освоился со своим новым положением и абсолютно передумал сбегать. Угнетали лишь отсутствие одежды и раздражающее позвякивание колокольчиков при каждом движении.
«А что плохого-то? Кормят, поят, жить особо не мешают. Не будет же Люм держать меня здесь вечно, нафига оно ему надо? Если только он не каннибал и не откармливает меня на заклание»… — так думал Шин, с аппетитом поглощая свой очередной аристократический обед. Ему редко удавалось спокойно поужинать, ибо каждый вечер к нему в комнату приходил Люминор. И молчал. И просто смотрел, как ужинает Шин. Нельзя сказать, чтобы юноше это очень нравилось, но он вскоре привык. Хоть какая-то компания.
Так день шел за днем, а Шин не замечал, как все больше и больше привязывается к этому загадочному человеку. И насторожился он лишь тогда, когда понял, что живет от вечера к вечеру, в ожидании ужина и прихода Люма.
А однажды вечером Люминор не пришел.
Трое суток Шин провел в ожидании. Он уже даже не удивился, когда понял, что переживает не потому, что привычный распорядок дня нарушен, а волнуется за НЕГО. «А вдруг с ним что-то случилось? А если на него напали, и он лежит в какой-нибудь задрипаной больнице? Или… в морге?!» А дворецкий Луи упорно молчал, не отвечая ни на какие расспросы по поводу местонахождения хозяина. И на четвертый день, когда Шин уже почти решился пытать Луи до тех пор, пока тот не заговорит, Люминор показался на пороге комнаты. Живой и почти невредимый. Почти.
Люминор прошел в комнату и устало опустился в кресло. Под бездонными черными глазами залегли глубокие тени. Мраморно-белая кожа, казалось, стала еще бледнее и приобрела голубоватый оттенок. Изящные тонкие руки чуть заметно подрагивали. Желание Шина наорать на своего непутевого «хозяина» сменилось щемящей жалостью. В своей неизменной шелковой простыне он подошел к креслу и сел на подлокотник. Неуверенной рукой он потянулся к лицу Люма и провел пальцами по впалой щеке.
Что с тобой? — тихо спросил юноша.
Ничего. Просто устал, — так же тихо ответил Люминор.
От чего?
— От жизни.
— Люминор пересадил Шина к себе на колени и, отведя прядь непослушных белокурых волос с его лица, нежно коснулся его губ своими. Шин на мгновение замер от неожиданности, но ответил. Тогда Люминор подхватил его на руки и отнес на кровать. Уже ненужная шелковая простыня отлетела в сторону. Были сняты и дурацкие мазохистские ремешки.
Острые клычки Люма коснулись тонкой кожи беззащитного горла. Шин уже было подумал, что он оставит на нем укус, свою незаживающую метку, но нет. Он лишь дразнил, а клыки сменились твердыми губами.
Ледяные руки блуждали по горячему обнаженному телу.
Холодные пальцы переплетались с теплыми.
Дыхание смерти смешивалось с дыханием любви.
— Господи, я хочу, чтобы это никогда не кончалось, — шептал в темноту Шин, слушая размеренное сонное дыхание своего возлюбленного и рев океана за каменными стенами.
А Люминор не спал.
Он вглядывался в ночь за окном и улыбался.
В ту ночь снова была гроза, весьма странная для такого времени года. Они, обнявшись, стояли около черного проема окна в полной темноте, лишь изредка прерываемой всполохами молнии. При каждом раскате грома Шин все крепче прижимался к холодному телу Люминора.
Вдруг все вокруг окутала пронзительная тишина, такая тяжелая, плотная и вязкая, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Стихло все: шум прибоя, шелест дождя; не гремел гром, не сверкала молния. И лишь невесть откуда раздался громоподобный голос, он словно шел отовсюду, со всех сторон:
— Люминор! Мы дали тебе время, чтобы ты мог найти юношу и посвятить его. Ты привел его в свое убежище. Ты делил с ним постель. Но ты ДО СИХ ПОР не посвятил его. Нам надоело ждать. Ты будешь наказан.
Ослепляющая вспышка света. Гроза прекратилась, словно ее и не было, а на очистившемся от туч небе воцарилась полная серебристая луна. В ее неверном свете Шин увидел распростершееся на полу мертвое тело своего возлюбленного. На бледном лице застыла страшная улыбка.
Подойти к окну.
В последний раз оглянуться на неестественно изломанное тело.
Взобраться на подоконник.
И броситься в неласковые стальные объятия океана.
… И только хмурое осеннее небо… … и серебристо-бледная луна… … и бушующий свирепый океан… … и мертвенно-холодные плиты каменного пола… … будут вечно помнить о его такой странной, холодной и мертвой любви… И лишь океан будет помнить вечно, Как жизнь его была быстротечна, Как вампир богов прогневил, А его, — не любя, — погубил…
Прошло несколько недель. Шин вполне освоился со своим новым положением и абсолютно передумал сбегать. Угнетали лишь отсутствие одежды и раздражающее позвякивание колокольчиков при каждом движении.
«А что плохого-то? Кормят, поят, жить особо не мешают. Не будет же Люм держать меня здесь вечно, нафига оно ему надо? Если только он не каннибал и не откармливает меня на заклание»… — так думал Шин, с аппетитом поглощая свой очередной аристократический обед. Ему редко удавалось спокойно поужинать, ибо каждый вечер к нему в комнату приходил Люминор. И молчал. И просто смотрел, как ужинает Шин. Нельзя сказать, чтобы юноше это очень нравилось, но он вскоре привык. Хоть какая-то компания.
Так день шел за днем, а Шин не замечал, как все больше и больше привязывается к этому загадочному человеку. И насторожился он лишь тогда, когда понял, что живет от вечера к вечеру, в ожидании ужина и прихода Люма.
А однажды вечером Люминор не пришел.
Трое суток Шин провел в ожидании. Он уже даже не удивился, когда понял, что переживает не потому, что привычный распорядок дня нарушен, а волнуется за НЕГО. «А вдруг с ним что-то случилось? А если на него напали, и он лежит в какой-нибудь задрипаной больнице? Или… в морге?!» А дворецкий Луи упорно молчал, не отвечая ни на какие расспросы по поводу местонахождения хозяина. И на четвертый день, когда Шин уже почти решился пытать Луи до тех пор, пока тот не заговорит, Люминор показался на пороге комнаты. Живой и почти невредимый. Почти.
Люминор прошел в комнату и устало опустился в кресло. Под бездонными черными глазами залегли глубокие тени. Мраморно-белая кожа, казалось, стала еще бледнее и приобрела голубоватый оттенок. Изящные тонкие руки чуть заметно подрагивали. Желание Шина наорать на своего непутевого «хозяина» сменилось щемящей жалостью. В своей неизменной шелковой простыне он подошел к креслу и сел на подлокотник. Неуверенной рукой он потянулся к лицу Люма и провел пальцами по впалой щеке.
Что с тобой? — тихо спросил юноша.
Ничего. Просто устал, — так же тихо ответил Люминор.
От чего?
— От жизни.
— Люминор пересадил Шина к себе на колени и, отведя прядь непослушных белокурых волос с его лица, нежно коснулся его губ своими. Шин на мгновение замер от неожиданности, но ответил. Тогда Люминор подхватил его на руки и отнес на кровать. Уже ненужная шелковая простыня отлетела в сторону. Были сняты и дурацкие мазохистские ремешки.
Острые клычки Люма коснулись тонкой кожи беззащитного горла. Шин уже было подумал, что он оставит на нем укус, свою незаживающую метку, но нет. Он лишь дразнил, а клыки сменились твердыми губами.
Ледяные руки блуждали по горячему обнаженному телу.
Холодные пальцы переплетались с теплыми.
Дыхание смерти смешивалось с дыханием любви.
— Господи, я хочу, чтобы это никогда не кончалось, — шептал в темноту Шин, слушая размеренное сонное дыхание своего возлюбленного и рев океана за каменными стенами.
А Люминор не спал.
Он вглядывался в ночь за окном и улыбался.
В ту ночь снова была гроза, весьма странная для такого времени года. Они, обнявшись, стояли около черного проема окна в полной темноте, лишь изредка прерываемой всполохами молнии. При каждом раскате грома Шин все крепче прижимался к холодному телу Люминора.
Вдруг все вокруг окутала пронзительная тишина, такая тяжелая, плотная и вязкая, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Стихло все: шум прибоя, шелест дождя; не гремел гром, не сверкала молния. И лишь невесть откуда раздался громоподобный голос, он словно шел отовсюду, со всех сторон:
— Люминор! Мы дали тебе время, чтобы ты мог найти юношу и посвятить его. Ты привел его в свое убежище. Ты делил с ним постель. Но ты ДО СИХ ПОР не посвятил его. Нам надоело ждать. Ты будешь наказан.
Ослепляющая вспышка света. Гроза прекратилась, словно ее и не было, а на очистившемся от туч небе воцарилась полная серебристая луна. В ее неверном свете Шин увидел распростершееся на полу мертвое тело своего возлюбленного. На бледном лице застыла страшная улыбка.
Подойти к окну.
В последний раз оглянуться на неестественно изломанное тело.
Взобраться на подоконник.
И броситься в неласковые стальные объятия океана.
… И только хмурое осеннее небо… … и серебристо-бледная луна… … и бушующий свирепый океан… … и мертвенно-холодные плиты каменного пола… … будут вечно помнить о его такой странной, холодной и мертвой любви… И лишь океан будет помнить вечно, Как жизнь его была быстротечна, Как вампир богов прогневил, А его, — не любя, — погубил…
Страница 2 из 2
