Сиреневые кандыки с жёлтыми крапинками

Они с визгом и шипением щипали и царапали её, пытаясь вырвать друг у друга. А она… Она начала как-то непонятно сдуваться, красивое длинное тело уменьшилось, полосато залохматилось, истончилось, готовое, того и гляди, переломиться в нитяной талии. На спине выросли прозрачные крылышки. Она растерянно поводила огромными ячеистыми глазами, не понимая, что с ней происходит.

Клёнкин с изумлением почувствовал, как отделилось его брюшко от собственного жала, которое осталось торчать на лице врага, всё ещё извиваясь и принося тому мучительные страдания. «А, ладно, обойдусь!» — каким-то шестым чувством он с отчаяньем осознал, что у него очень мало времени. Жизнь коротка! Надо спешить! Спасать Ольгу! Метнулся к тонкой пчёлке и, увлекая её за собой, полетел прочь от страшного места. Из глубокой раны на его животе начали медленно сочиться и вытекать внутренности, падая жёлтыми капельками на сиреневые кандыки.

Утром Клавдия обнаружила на венике чужих пчёл. Они были сильно помяты, едва ползали и жались друг к другу.

— Ах вы, милые, — запричитала старушка и унесла их в дом.

Клёнкин лежал и думал, почему он оказался в такой ситуации, и как теперь будет жить дальше.

В палату ввалились сослуживцы.

— Вот он, красавчик, — сказал директор, ставя на тумбочку пакет с фруктами.

Голова кружилась, изображение расплывалось. Клёнкин внимательно смотрел, тщательно стараясь составить целое из отдельных кусочков. Вроде, ничего особенного. Директор, как директор. Вот только щека… покраснела и припухла, отчего правый глаз немного заплыл.

— Где Оля? — слабым голосом спросил Клёнкин.

— Щас твоя лётчица прикатит! — громко сказал директор.

И точно, в палату не коляске вкатилась Ольга. Обе ноги у неё были загипсованы. Лицо бледное и осунувшееся, но такое родное и симпатичное… — Оля! Живая? — спросил Клёнкин и застеснялся несуразности вопроса.

— Тебе нельзя разговаривать, Саша, — сказала Ольга.

— Ну и чудики, — сказал директор.

— Лучше бы вы с нами на Дне здоровья отдыхали. Оторвались от коллектива — и вот результат! Одна — ноги переломала, другой — с сотрясением мозга лежит… Летать они захотели… Насекомые… Ладно, выздоравливайте! — добавил он и с достоинством удалился.

Свита последовала за ним.

Клёнкин повернулся к Ольге и, виновато улыбнувшись, спросил:

— У тебя как… всё нормально?

— Да вроде, — ответила она.

— Повторный рентген сделали. Доктор пообещал, что через три месяца как горная коза скакать буду. Правда, пока, — хорошенькое личико нахмурилось, — на коляске кататься да на костылях прыгать придётся.

— Это ничего, — поспешил он утешить, это даже хорошо! Тебе идёт!

Но тут же застыдился: «Чего это я несу?» — и перевёл разговор, предложив ей фрукты.

Ольга отказалась, зато вытащила откуда-то янтарную баночку:

— Поешь лучше мёду, баба Клава прислала!

«Кажется, простила! Не сердится!» — подумал он, принимая баночку, и неожиданно для себя, нараспев продекламировал:

— Как океан-море из всех рек и протоков собирается и силён бушует, как полая вода сильна бывает, ломает лес и урывает берега, и болота заливает, так бы и у меня, рабы божьей, рабы божьей, — тут Саньку заклинило, и он поскрёб рыжую бороду.

— Рабы божьей Клавдии, — подхватила Ольга, — пчела в пасеке сильна и дюжа была, несла мёд со всех четырёх сторон, с лугов, топей, из чистого поля, от синего моря и от всякого цвета… — И завела б себе детей, рождала б сильные рои, работала б сама себе, в люди не ходила и к себе чужую не пущала, — закончил он и спросил уже обычным голосом:

— Не подскажешь, откуда я это знаю?

Ольга только пожала плечами и загадочно улыбнулась.