Дракула

Мне страшно приятно видеть, что вас так любят. Это очень много значит в жизни. Он сказал мне, что вы в плохом настроении и невероятно бледны. Но где же ему знать молодых леди! Он поглощен своими сумасшедшими и занят тем, что возвращает им по возможности здоровье, а значит, и счастье тем, кому они дороги. Это стоит большого труда, но зато у нас есть чувство радости и удовлетворения, что мы в состоянии дать такое счастье. Ну а в молодых леди он ничего не по­нимает; у него нет ни жены, ни дочери; да и не дело моло­дежи — судить молодежь, это дело таких стариков как я, у которого столько забот и тревог за них. Итак, моя доро­гая, пошлем—ка мы его в сад покурить, а мы с вами побол­таем наедине» Я понял намек и пошел прогуляться; немного погодя профессор подошел к окну и подозвал меня. Вид у него был очень суровый; он сказал:«Я ее хорошенько выслушал и осмотрел и не нашел никаких болезненных процессов. Я с вами согласен, она потеряла много крови, но это было раньше; во всяком случае, она отнюдь не малокровна. Я попросил ее позвать служанку, которой мне хочется задать несколько вопросов, чтобы уяснить себе кое—что, так как в данном случае важно знать все. Ведь должна же существовать какая—то причи­на; без причины ничего не бывает. Придется хорошенько обдумать все дома. Прошу ежедневно присылать мне те­леграммы; если будет необходимо, приеду снова. Болезнь меня очень интересует, а эта молоденькая леди меня просто очаровала, и я непременно приеду, когда будет нужно»

Как я говорил тебе, больше он не сказал бы ни слова, даже если бы мы были наедине. Теперь, Арчи, ты знаешь столько же, сколько и я. Я буду зорко следить за нашей пациенткой. Надеюсь, что твой отец поправляется. Я по­нимаю, старый друг, каково тебе теперь: больны двое лю­дей, из которых тебе оба одинаково дороги. Я знаю твой взгляд на сыновний долг — ты прав, что исполняешь его; но все же, если понадобится, я немедленно напишу тебе, чтобы ты приехал к Люси, так что тебе незачем очень волноваться, если я тебя не вызываю.

Твой Джон Сьюард.

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА.

4 сентября.

Пациент зоофагос все еще продолжает меня интере­совать. У него был всего один припадок; это случилось вчера в обычное время. Как раз перед восходом солнца им начало овладевать беспокойство. Служитель был знаком с этими симптомами и сейчас же послал за помощью. К счастью, люди прибежали как раз вовремя, так как с восходом луны он стал таким буйным, что им пришлось употребить все силы, чтобы его удержать. Но через пять минут он стал постепенно успокаиваться и в конце концов впал в какую—то меланхолию, в которой пребывает и по­сейчас.

Позже.

Новая перемена в моем больном. В пять часов я заглянул к нему, и он оказался таким же счастливым и доволь­ным как всегда. Он снова ловил мух и глотал их, делая каждый раз отметку ногтем на стенке. Увидя меня, он подошел ко мне и извинился за свое дурное поведение, потом очень покорно попросил меня перевести его обрат­но в свою комнату и вернуть записную книжку. Я решил, что следует подбодрить больного, поэтому распорядился перевести Рэнфилда в его палату с открытым окном. Он снова рассыпал сахар на подоконнике и наловил целый ворох мух.

Он их больше не ест, а собирает в коробку, как и рань­ше, и уже осматривает все углы комнаты в поисках паука.

Полночь.

Снова перемена в нем. Я навестил Люси, которую застал в хорошем состоянии и, вернувшись назад, оста­новился у калитки, чтобы посмотреть на заход солнца, как вдруг опять услышал его вопли. Так как комната выходит именно на эту сторону, то я слышал все яснее, чем утром. Это больно ударило меня по нервам — пере­ход от восхищения ярким великолепием солнечного зака­та с его роскошными красками, оживляющими мрачные тучи и темную воду — к ужасной суровой действитель­ности моего каменного здания, полного трепещущего го­ря и всего того, что так тяготит мою душу. По мере того, как солнце заходило, бешенство Рэнфилда постепенно уменьшалось; как только солнце совсем зашло, больной выскользнул из рук тех, кто его держал, и обессиленный опустился на пол. Удивительно, однако, как сильна бы­вает реакция у сумасшедших: через каких—нибудь пять минут он опять спокойно стоял на ногах и озирался кру­гом. Я сделал служителям знак не держать его, так как мне интересно было видеть, что он сделает. Он подошел к окну и выбросил остатки сахара; затем взял свой ко­роб с мухами, выпустил пленниц и выкинул коробку за окно; потом закрыл окно и сел на кровать. Все это уди­вило меня, и я спросил его: «Разве вы больше не будете разводить мух?» «Нет, — ответил он, — вся эта дрянь мне надоела!» Вот поразительный тип! Хотелось бы мне разобраться в складе его ума или же постичь причину внезапных перемен… Стойте! Разгадка, кажется, уже найдена — если бы только узнать, почему у него был па­роксизм в полнолуние и при заходе солнца. Неужели солнце в определенные периоды дурно или, вернее, воз­буждающе влияет на некоторые натуры — так же, как луна?